Несколько человек, присутствовавших в зале (очевидно, в качестве советников), были все люди весьма непривлекательной наружности. Правда, в них чувствовался большой ум, но их осанка и манеры показывали, что они попали в непривычную среду. Впрочем, двое или трое из них показались Дорварду более достойными внимания. Так как на этот раз служебные обязанности Лесли не возбраняли ему болтать, то Квентину удалось узнать имена заинтересовавших его лиц.
Кроме уже известного Дорварду лорда Кроуфорда, одетого в полную парадную форму, внимание юноши привлек граф Дюнуа, отец которого, сражаясь под знаменами Жанны д’Арк, сыграл такую видную роль в освобождении Франции из-под ига англичан. Молодой Дюнуа, несмотря на свое родство с королевским домом и на любовь к нему дворянства, сумел, благодаря своему честному и открытому характеру, избежать подозрений даже со стороны недоверчивого Людовика, часто призывавшего его к себе для совета. Но, отличаясь храбростью, ловко владея оружием и обладая вообще всеми качествами настоящего рыцаря, граф далеко не мог служить образцом красоты. Широкоплечий и коренастый, смуглый и черноволосый, с несоразмерно длинными, мускулистыми руками и неправильными чертами лица, он был очень мал ростом. Его кривые ноги хорошо, вероятно, служили ему во время верховой езды, но отнюдь не красили его, когда он стоял на земле. В то же время в нем было нечто такое, что с первого же взгляда говорило о его мужественном и благородном характере. Смелая осанка, твердая и свободная поступь и орлиный взгляд, когда он хмурил свои густые брови, заставляли забывать об его некрасивой наружности. На нем был скорее богатый, чем изящный, охотничий костюм, так как он часто исполнял при короле обязанности главного ловчего, не занимая официально этой должности.
Под руку с Дюнуа, словно нуждаясь в его поддержке, задумчиво шел Людовик, герцог Орлеанский, первый принц королевской крови (впоследствии король Людовик XII); стража отдала ему подобающую честь, а все присутствующие низко поклонились. К этому принцу король относился с особой подозрительностью, так как он являлся прямым и законным преемником престола в том случае, если бы Людовик умер, не оставив наследника. Не занижая никакой должности, не пользуясь при дворе ни популярностью, ни почетом, принц, тем не менее, принужден был все время находиться при особе короля. Такое унизительное положение — почти неволя — не могло не отразиться на характере принца. В описываемое время обычная печаль его усугублялась еще тем, что король замышлял против него величайшую несправедливость, какую только может позволить себе тиран: Людовик хотел насильно женить его на своей младшей дочери Жанне. Герцог с детства был обручен с принцессой, но она была так безобразна, что настойчивость короля была в данном случае не чем иным, как величайшей жестокостью по отношению к принцу. Внешность этого несчастного принца была самой заурядной, то его доброта, кротость и чистосердечие просвечивали даже сквозь постоянную оболочку уныния и отчаяния, лежавшую на его лице. Квентин заметил, что герцог Орлеанский избегал смотреть на королевских стрелков; даже отвечая поклоном на отданную ему честь, он не поднимал глаз, как будто боялся, что и этот акт простой вежливости будет истолкован подозрительным королем как желание приобрести себе приверженцев среди его телохранителей.
Совсем иначе держал себя гордый кардинал и прелат Жан Балю, в то время любимый министр короля. Его быстрое, почти сказочное возвышение при дворе Людовика, оказавшего ему огромное доверие, ослепило его. Как все люди, неожиданно подымающиеся на головокружительную высоту, он сразу уверовал в свою способность вести какие угодно дела, даже такие, в которых он ничего не понимал и которые ничего общего не имели с церковью. Высокий, но удивительно неуклюжий, он рассыпался в любезностях перед женщинами, что совсем не вязалось ни с его саном, ни с его манерами и фигурой. Какой-то льстец уверил его в недобрый час, что его толстые ноги, унаследованные им от отца (по одним источникам, лиможского погонщика мулов, а по другим — мельника из Вердена), необычайно красивы. Кардинал до такой степени проникся этим убеждением, что постоянно приподнимал свою сутану, чтобы не лишать своих приближенных удовольствия лицезреть его объемистые конечности… Торжественно проходя по аудиенц-зале в своей пунцовой мантии и роскошной шапке, Балю беспрестанно останавливался, чтобы взглянуть на вооружение шотландских стрелков; при этом он делал самым авторитетным тоном замечания, а иногда даже распекал того или другого солдата, но так невпопад, что опытные воины, хоть и не смели возражать ему, выслушивали его с явным презрением и досадой.