— Странно, — говорит он слегка устало. — Я только тогда задумываюсь над этим, когда журналисты задают мне подобные вопросы, потому что хочется сказать что-нибудь правдивое и содержательное. И у вас складывается впечатление, что я пытаюсь сформулировать философию насилия. А у меня проблем с насилием на экране не больше, чем с танцами, или субтитрами, или вульгарными шутками. Моей матери не нравятся такие шутки, но это не означает, что она ничего не понимает в этой жизни. Тут все сводится только к тому, что одним нравится, а другим нет, — вот и все.
На самом деле, и он знает это, все сводится к тому, что некоторые люди в Вашингтоне хотят запретить. Но Тарантино не мучают ночные кошмары с цензорами, вырезающими его искусно поставленное членовредительство.
— Сейчас они меня вдохновляют. Потом перестанут. Мои первые два фильма относятся к уголовному жанру — это насилие. Я не боюсь показывать его. Мне оно кажется очень кинематографичным. Мне нравится фраза Годара о «Безумном Пьеро»: «В „Пьеро“ нет крови. Там есть только много красной краски».
Я спросил Тарантино о лучших, на его взгляд, сценах перестрелок в фильмах других режиссеров, зная, что он почти все их помнит наизусть.
— Ну, это, само собой, перестрелка в «Дикой банде», а также грандиозная стрельба в последней трети «Диллинджера» Джона Милиуса, когда агенты ФБР окружают Красавчика Флойда. Он, не пользуясь рапидом, доводит до совершенства то, что делал Пекинпа. Джон Ву, я считаю, снимает перестрелки лучше всех, хотя в Гонконге найдется немало людей, которые могли бы с ним потягаться. В «Светлом будущем-два» Джона Ву, наверное, моя самая любимая сцена перестрелки. И еще надо упомянуть перестрелку в ресторане в фильме «Год дракона». Это настоящий шедевр киноискусства. На самом деле, лучше не сделать… Когда экшн-сцены удаются, вы забываете о том, что смотрите кино. Вы забываете самих себя. Это великие моменты, которые мало какой вид искусства, помимо кино, способен вам подарить.
Искусство кино — это одно. Но тарантиновское детальное изображение насилия — это не просто эстетика, это, скорее, садизм. Думаю, он хочет дать зрителю хорошего пинка, показывая ту самую «реальную жизнь», о которой он говорит. А каков его собственный опыт в этом плане? Доводилось ли ему сталкиваться с насилием в своей жизни?
— Да, — говорит он негромко и после паузы продолжает: — В реальной жизни — сплошные чудеса. Насилие в реальной жизни — необъяснимая вещь. — Он смотрит на двух мальчишек, остановившихся у окна. Они корчат нам рожи. — Вот, например, кто-нибудь, глядя на этих пацанов, неожиданно даст одному из них пощечину. Это шокирует.
Кто его родители? Чем они занимались?
— У меня… есть только мать, — говорит он глухо. — Она работает администратором в медицинском учреждении.
Пауза. Еще кофе.
— Что вас пугает? — спрашиваю я Тарантино.
— Ну, прошло уже очень много времени с тех пор, когда меня что-то пугало в кино.
— Нет, — говорю я, — что страшит вас в реальной жизни?
— А-а… Ну, много разных вещей. Крысы. У меня страшная крысофобия. Серьезно.
Тут он пускается в детальное описание эпизода из «Розанны», который он совсем недавно видел. Мачо Дэн, муж Рози, в последнюю минуту отказывается от драки в баре, поскольку обещал ей, что не будет больше драться. Дал слово — держи. Позже жена говорит ему: «Я и дети воспитали тебя, так что ты даже этого не заметил». Я недоумеваю, какое это имеет отношение к его страхам, и Тарантино говорит:
— Ты даже представить себе не можешь, в каких местах я рос и ошивался. Мне пришлось сойти с той дорожки, чтобы попасть сюда. Но я не боялся. В то время я считал себя самым крутым на свете. При виде парня, прущего на меня, я изображал из себя подонка и грубо наезжал на него сам.
— А насколько вы сами при этом были подонком? — спрашиваю я.
Я знаю, что он не закончил средней школы, но не уверен, что это делает человека подонком.
— Ну, — начинает Тарантино, — я не хвастаю этим, я просто, понимаешь… ну, не знаю. Меня это просто не пугало. Я знал, что могу выкрутиться из любой ситуации. До тех пор, пока не повзрослел. Сейчас моя безопасность заботит меня больше, отчасти потому, что я стал немного цивилизованнее. Быть самым крутым парнем на свете для меня уже не так важно. Думаю, это потому, что я начал острее реагировать на угрозу насилия, и это меня немного печалит, даже пугает.
Вот фрагмент диалога, вырезанный из финальной версии фильма «Настоящая любовь» (родители, уберите детей от экранов):
ДРЕКСЛ: …Я хочу спросить тебя. Допустим, ты с одной клевой сучкой, ну, сучка — полный улет… ну, в общем, ты с Джейн Кеннеди, и ты говоришь ей: «Отсоси у меня, сучка». А она тебе такая: «Заруби у себя на залупе, ниггер, что я не притронусь к твоему концу, пока ты не подкатишь ко мне и не вылижешь мою мохнатку». И что ты скажешь ей на это?
ФЛОЙД: Я скажу этой Джейн Кеннеди: «Соси хуй или по жопе получишь».
А вот фрагмент диалога, не вырезанный из «Настоящей любви» (родители, еще раз уберите детей от экранов):
«Это факт. У сицилийцев в жилах течет черная кровь. Понимаешь, сотни сотен лет назад мавры завоевали Сицилию. А мавры — это негры. И они так долго дрючили сицилианок, что навсегда изменили сицилианскую кровь — голубоглазые и светловолосые стали кучерявыми и черножопыми».
Привожу мнение молодых черных режиссеров Аллена и Альберта Хьюзов по поводу этого сумасшедшего белого парня: «Нам нравится Тарантино… только пусть перестанет гнать эту пургу про ниггеров… Это настоящий расизм».
Я сообщил Тарантино мнение братьев Хьюз. Он сказал, что не читал этого интервью, но что такая критика вообще его «не колышет».
— Пока что мои персонажи говорят вот так. К тому же слово «ниггер» повсеместно распространено в английском языке и используется не по назначению, а для выплеска мощной негативной энергии. Думаю, надо постоянно орать его с крыш, чтобы выдуть эту энергию. Я вырос среди черных и никогда не опасался этого слова. Я говорил его, как любой другой… Вот что еще было круто, — продолжает он. — Спайк Ли позвонил мне и пригласил поучаствовать в его гарвардском мастер-классе. До этого мы никогда не общались. Он спросил меня: «А что ты так зациклен на черных? В твоих фильмах вечно есть сильный черный подтекст, даже когда они о белых. Ну, эти постоянные „ниггеры“ в „Псах“, — и не вскользь, а с нажимом, так что на это обращаешь внимание».
Тарантино, должно быть, разговаривал со Спайком в очень хороший день, так как я только что видел его на «Арсенио» рьяно доказывающим, насколько недопустимо использование слова «ниггер» в лексиконе рэперов. А возможно, Спайк просто считает Тарантино помешанным белым парнем.