Максим воспринимал происходящие фрагментарно, отдельными картинками, в единое целое события не складывались.
Стоящий в тумане человек медленно развёл руки в стороны. Да нет, не руки это – крылья! Поворачивается медленно. Крылья огромные, чёрные, кажется загребает ими туман – сейчас махнёт и поплывет в этом белёсом молоке.
Вдруг сложилось. Ударило в мозг: «Крылатый! Взлетит, уйдёт!»
– Стреляй! – выкрикнул в лицо Василию.
Омоновец зло ощерился. Перегнулся через Аксыма, распахнул дверцу, выпихнул мешающее тело из машины, встал на подножке, выпрямился, выставив автомат.
Крылатый бежал, раскинув крылья.
«Почему он бежит в свете фар как заяц? Шаг в сторону, в темноту!» – Максим неосознанно подсказывал, что надо делать крылатому.
– Стреляй, уйдёт! – выкрикнул ещё раз в пустоту кабины.
Ударила короткая очередь. Крылатый сломался в беге, казалось, нырнул в туман.
Что-то кричали выпрыгивающие из кузова бойцы, звякало железо, кто-то стучал по крыше кабины. Двое, согнувшись, выставив автоматы вперёд, бежали к месту, где упал крылатый.
Василий тяжело опустился на водительское сидение, упёрся ногой в распахнутую дверцу.
– Дальше что? – спросил устало. – А с этим…
– Сейчас ребята притащат.
В свете фар было видно, как двое, забросив автоматы за спину, волокут, подхватив за подмышки, по земле тело. Голова свесилась вниз, видна голая беззащитная шея. Принесли, положили в траву возле бампера. Молочно-белая спина в ярком свете фар залита чёрной кровью.
– Переверните! – не то попросил, не то приказал Максим.
Лицо запрокинулось небритым подбородком вверх, глаза незряче уставились в тёмное небо.
Стояли, сгрудившись, рассматривали. Таких они ещё не видели. Кто-то, присев на корточки, оттянул крыло, развернул – заиграло чёрными блестящими перьями.
– Эк, мужика-то угораздило… – произнёс кто-то из темноты.
Максим вдруг понял, что смотрит на лежащее перед ним тело и не воспринимает его как человеческое. Какой-то природный выверт. Они не такие, как мы. Сразу стало легче. Оглядел сгрудившихся возле тела бойцов. Михаил сидел на корточках, трогал рукою перья на крыле.
– Двое остались… – произнёс задумчиво.
– Всё! Хватит глазеть. – Максим брал ситуацию под контроль. – Давайте его в кузов. Василий, выключай фары. Выстрелы услышали, свет увидят – разбегутся. Дальше – пешком. Где Аксым?
Фары погасли.
– А нет его… Видно, оклемался и ушёл под шумок, сука!
– Ну и чёрт с ним! Дальше сами. Ущелье – вот оно.
Глава двадцать первая
Выстрелы услышал Николаич.
Подняло, как только за Валерием закрылась дверь. Сидел в темноте возле неприбранного стола, кряхтел, стараясь самостоятельно приладить крюк к крылу, – иногда получалось быстро, но не сейчас. Будить рукастых не хотелось, старался справиться сам. С крюком хоть что-то можно делать. Полешки подцепить, в печку засунуть, чайник поставить.
Выстрелы прозвучали глухо, еле слышно. Замер, прислушиваясь. Тишина.
– Валя! – окликнул, не заботясь о том, что разбудит спящих. – Ты слышал?
Валентин спал, отвернувшись к стене, уткнувшись лицом в тряпьё, служившее подушкой. Промаялся всю ночь, стараясь заснуть, но как только поднялся Валера, а следом Николаич, и стали доноситься привычные звуки начинающейся барачной жизни – как поленом по голове ударили, провалился в сон.
– Валя! Валя, проснись! – Николаич несильно ударил по торчащей голой ноге.
– Что? – Валентин сел, мотая головой. – Зачем разбудил? Ведь только заснул.
– Стреляли, – коротко произнёс Николаич.
– И что? – Валентин никак не мог проснуться, находясь на грани сна и действительности.
– Валеры нет…
– А где он? Давно его нет?
– С полчаса. Летает, наверное…
– А где стреляли? – Валентин никак не мог сопоставить воедино то, что говорил Николаич.
Зашевелилась Ольга. Села на нарах, приглаживая руками волосы.
– Далеко, – отозвался Николаич. – Ладно… я выйду. Оля, поставь чайник, пожалуйста.
Ольга молча встала, собрала одну в другую грязные миски, оставшиеся на столе с вечера. Сдвинула на край стола кружки, подхватила чайник, вылила старую заварку в поганое ведро, что стояло возле двери. Налила в чайник воду, поставила на печку. Присела на корточки, щепочкой приоткрыла заслонку, заглянула внутрь и подбросила ещё пару полешек из кучи, лежащей на полу. Всё делала молча, сосредоточенно, словно механическая кукла, которая задвигалась, потому что кто-то её включил.
Валентин, сидя на нарах, смотрел, как она бродит по бараку в слепом утреннем свете, и вдруг понял, что она другая! Это другая Ольга. Не та, которую он знал в Москве, не та, которая напряжённо вела машину и сразу засыпала от усталости, стоило остановиться, не та девчонка… дочка Валерия Палыча. Женщина. Молодая женщина отрешенно смотрела в серое окно. Уставшая, чужая… У которой своя жизнь. Которая врала. Которая с Валерием Палычем… И никогда уже, подшучивая, не попросить: «Дочка, почеши мне спину, пожалуйста! Жуть ведь как чешется.»