Загудело пламя в печке, потянуло дымом из-под неплотно прикрытой заслонки. Похрапывал Сергей на верхних нарах.
Что там Николаич про выстрелы говорил?
Поднялся с нар, обогнул Ольгу, застывшую возле стола, и вышел наружу.
Серый рассвет, промозглость и туман среди скал. Он знал, уже видел, что всё изменится в минуту. Сейчас солнце чуть поднимется, озарятся светом горы, туман забьётся в щели распадков, заголосят птицы, засверкают капельки росы на траве. Наступит новый день. Радостный, открытый.
Николаич сидел на чурбачке в стороне от барака. Крыльями упирался в землю. Валентин подошёл со спины, встал, разглядывая жидкие спутанные волосы, едва прикрывающие лысину на макушке. Николаич почувствовал, но голову не повернул.
– Слышно что-нибудь? – спросил Валентин.
– Нет.
– Может слетать, посмотреть?
– Под пулю попасть хочешь? Сиди уж… Если это охотники местные, то нам до них дела нет. Главное, чтобы они нас не увидели. Меня смущает, что Валеры нет. Как бы… – не договорил, замолчал.
– И что делать будем?
– Ничего. Ждать.
Хлопнула дверь. Обернулись. Из барака вышла Ольга, завернула за угол.
Тропинка едва угадывалась, петляя между навороченными грудами камней. Шла осторожно, боясь поскользнуться, – роса по утрам выпадала обильная. Нагнулась, подняла с земли тонкий шест с намотанной на конце грязной белой тряпкой и воткнула между камней. Втыкать этот шест с тряпкой она придумала сама. Дверь в туалете, кое-как сколоченном из горбыля, отсутствовала. Шест поднят – туалет занят. Хоть какое-то уединение… не надо постоянно опасаться, что кто-то появится, увидит… Устала находиться среди мужиков, так хотелось вымыться, переодеться в чистое, остаться одной. Часто снилась комната на Патриарших, свет настольной лампы, шкаф с книгами, выступающий из сумрака, разложенный диван, белые чистые простыни. Свернуться калачиком под одеялом, почувствовать себя маленькой, ни о чём не думать…
В туалет не зашла, обогнула, спустилась по тропе чуть ниже, зашла за выступ скалы и быстро присела.
Ущелье, по которому они поднимались в лагерь, было как на ладони. Среди камней, весело поблёскивал ручей под лучами восходящего солнца. По склону разбросаны редкие низкорослые деревья с тонкими стволами и размашистой кроной. Камни выступают черными горбами среди молодой зелёной травы. Рваные остатки тумана цепляются за них, стараясь удержаться.
Небо над головой наливалось синевой, и совсем рядом попискивала какая-то птица.
Внизу, там, куда ещё не добрались лучи солнца, где деревья стояли гуще, пряча под своими кронами остатки ночной темноты, вверх по ущелью цепочкой поднимались одетые в чёрное люди.
Зоркий сокол, он же Денис Перхотин, в одиночку поднимался по левому склону ущелья. Он вышел сразу, как только решили оставить машину и двигаться к альплагерю пешком. Остальные ещё возились внизу, разбирая оружие, подгоняя амуницию и упаковывая мёртвого крылатого в брезент. Ему поставили задачу подняться выше лагеря, занять позицию и, если крылатые поднимутся в воздух, стрелять на поражение. Шел налегке, прижимая к груди чехол с полуразобранной винтовкой.
Ситуация не нравилась, не было определённости. Возможные события в спешке не просчитывались, были пущены на самотёк. Почему его вызвали? Обычно, если заложники… если захват… Зачем стрелять этих крылатых? Ведь безоружные. Неужели нельзя было организовать захват в городе, где им деваться некуда? Всё наперекосяк у начальства. Ну да ладно… наше дело свинячье…
Рассвело. Показался лагерь – барак и мелкие пристройки на поляне. Пусто. Людей не видно. Ещё немного, вон туда, за ту скалу, и лагерь будет внизу как на ладони, тогда всё и рассмотрим внимательно.
Худой, высокий, с длинными руками и ногами, с широкой плоской грудью, казался нескладным – про таких говорят: мосластый – он легко и ловко пробирался среди навороченных скальных выступов, поднимаясь всё выше и выше.
Ему не нравилось то, чем он занимается. Не мог назвать это работой, язык не поворачивался. И вообще, ему не нравилось, как он живёт. Не в смысле того, как проживает этот кем-то выделенный ему временной отрезок, а – для чего существует? Ведь если отрешиться от понятий добра и зла, от преступника и общества, то он предназначен для разрушения. Большинство, да почти все вокруг, созидают, строят, живут ради будущего, он – разрушает. Словно жизнь проживает не свою, чью-то…