Тихо разбежались по местам. Кузьма и Шимановсков остановились возле деревянной лестницы, ведущей на чердак. Огляделись, прислушались. Тихо. Кузьма приготовил револьвер, попробовал первую перекладину лесенки — ничего, дюжая, не скрипит. Вторую — тоже крепкая. Наверно, Степка все перекладинки выверил, чтоб не скрипели. Каждый шорох в ночи далеко слышен. Добрался Кузьма до лаза на чердак, дух перевел, сердце унять не может — колотится сильнее обычного. Одним разом нырнуть в лаз, сразу лечь, чтоб не маячить в проеме. Степка, конечно, все обдумал — будет бить по проему не целясь. Раз — и Кузьма распластался на сухой пыльной земле чердака. Ни звука. Значит, спит. Это хорошо.
— А ну вставай, вставай да живо! — крикнул Кузьма, нацелив в черноту чердака револьвер. — Вставай, говорю!
Никакого ответа. Пополз вперед, наткнулся на лежанку. Никого, холодная. Неужели сбежал? Почуял беду и скрылся? Пока Дайбов обшаривал чердак, на улице послышался голос Шимановскова:
— Ага, прилетел, голубь сизокрылый! Руки в гору!
И крик сразу же:
— А-а-а!
Глухой удар. Кто-то кому-то по скуле врезал. И крик Димки:
— Стой, гад! Стрелять буду!
Кузьма кубарем скатился с чердака, ногу в коленке ушиб, но не до боли тут!
А вышло так. Привалился Шимановсков к стене избушки спиной и мурлыкал что-то себе под нос. Ребячью затею всерьез не принимал, она его просто забавляла. Все разнообразие! Думал — романтику ищут хлопцы. И почему бы с ними не встряхнуться? А тут этот человек показался, ногой на первую перекладину ступил. А на чердаке Кузьма. Тогда Шимановсков выступил вперед и потребовал поднять руки в гору. Посчитал — человек выполнит его команду и комедия будет сыграна. А человек тот был на войне, научился убивать и знал всякие приемы. Если бы он сразу не растерялся, то худо бы пришлось Василию Шимановскову и едва ли бы увидел он еще раз восход солнца. Но Степка растерялся, не ожидал, что обнаружат его берлогу. Он поначалу влепил Шимановскому по скуле, а потом остервенело саданул кулаком под дых. Василий кулем свалился на землю, успев только ойкнуть. Из засады вылетел Димка. Степка кинулся к лесу, напоролся на Ганьку. Тот поднял стрельбу и, кажется, попал. Во всяком случае, Димка божился, что видел: Трифонов вильнул в сторону, как пьяный, и упал. Кузьма потормошил Шимановскова за плечо, тот застонал — значит, жив. Кузьма бросился к ребятам. Димка и Ганька стояли возле избушки и не знали, что делать дальше.
— Ну что? — спросил Кузьма.
— Вроде упал, — сказал Димка. — Ей-богу, упал. Сам видел.
У Ганьки зубы выбивали чечетку. Кузьма, взведя курок, двинулся к дороге, где, по словам Димки, упал Трифонов. Димка предостерег:
— Гляди, как бы не перехитрил. Притворится, а потом пальнет.
Кузьма медленно продвигался вперед, готовый в любую минуту распластаться на земле. Друзья крались следом. Напружинившиеся, с обостренными зрением и слухом.
По ту сторону дороги лежал на боку Степан, поджав под себя ногу. Отбегался. Кузьма обшарил карманы, нашел револьвер и какую-то бумагу. Ганька, поняв, наконец, что убил человека, вдруг бросился наутек.
— Чо это он? — удивился Димка.
— Испугался.
Шимановскова еле привели в себя. Он охал и стонал — сильно его поддел Степка. Правый глаз заплыл.
— Чтоб я еще раз с вами связался? Никогда! — обидчиво заявил Шимановсков. — Да я вас теперь за сто верст обходить буду. В Сибири уцелел, а вы меня тут загубите.
Димка спросил Ганьку:
— Ты чо припустился-то?
— Дим, так ведь я кокнул человека.
— Выходит, кокнул, а он, пся крев, меня чуть не кокнул. Вот и квиты.
Ганька спать в ту ночь пошел к Дайбовым. С Кузьмой рядом все же поспокойнее. На другой день Михаил Иванович обратил внимание на Шимановскова и даже присвистнул от удивления: ой-ей-ей, ничего себе синячок кто-то под глазом ему припечатал. Зрачок-то светится через маленькую щелочку.
— Все из-за твоих хлопцев, — пожаловался Шимановсков. — Втянули меня в авантюру.
— Куда, куда? — не понял Мыларщиков.
— В авантюру, куда же еще. У меня и кишки еще в себя прийти не могут.
— Вечно у тебя что-нибудь!
— А ты своих не распускай. Сыщики, понимаешь, выискались. Наты Пинкертоны.
Михаил Иванович заставил Шимановскова толком рассказать о ночном происшествии. Ах, горячие головы, самостоятельности захотелось. А ведь Степка мог их перестрелять как рябчиков. Он солдат матерый. Мыларщиков вызвал всех троих, осуждающе покачал головой.
— Ну и архаровцы! Розгами бы вас по одному месту да в кутузку суток на десять. Мне-то почему не сказали?
— Сами хотели, — вздохнул Кузьма.