Мрачные невыразительные лица, нечесаные бороды, мятые рубахи, мечи на портупее.
Я не двигаюсь.
Они приближаются ровно настолько, чтобы были слышны слова:
— Ты немец?
Жду, пока они подойдут поближе:
— Кто из вас ван Брахт?
Он высок, тучен, лицо вытравлено морем и солнцем, мелкий пират, хвастающийся, что захватил двадцать испанских судов.
— Это я. Ты принес деньги?
Позвякиваю мешочком у пояса.
— Где порох?
Он кивает:
— Его доставили прошлой ночью. Десять бочек, верно?
— Где?
Три пары глаз уставились на меня. Ван Брахт едва заметно качает головой:
— Имперские силы прочесывают все побережье, было небезопасно оставлять его здесь. Он на старой дамбе, в полумиле отсюда.
— Идем.
Мы пускаемся в путь, четыре параллельных следа на песке.
— Ты Герт Букбиндер, да? Тот, которого прозвали Гертом из Колодца?
В вопросе нет ни любопытства, ни особого выражения — просто констатация факта.
— Я покупатель.
Дамба — это частокол из прогнивших стволов, море продырявило ее, образовав небольшой канал, теряющийся под землей. На вершине покосилась низкая будка сторожа.
Бочки покрыты промасленной парусиной, по которой разгуливают чайки. Когда материю поднимают, с прогнившей рыбы, наложенной в ящики, поднимается рой мух. Внизу выстроились в ряд бочонки. Один из трех мне разрешают открыть: я указываю на тот, что в центре: пират сбивает крышку и отходит в сторону.
Он стремится заверить меня:
— Его привезли из Англии. Рыбная вонь отпугнет шпиков.
Я запускаю руку в черный порох.
— Успокойся, он совершенно сухой.
— Как мне его везти?
Он указывает рукой за дюны, над которыми виднеются голова лошади и высокое колесо телеги:
— Дальше управишься сам.
Я отвязываю кошель и протягиваю ему.
— Пока ты будешь считать, твои люди могут заняться погрузкой.
Достаточно одного кивка, и пара пиратов нехотя поднимает первые бочки и начинает неуклюже шагать по тропе.
Чайка кричит у нас над головой.
Крабы заползают под остов старой лодки.
Солнце начинает разгонять утренний бриз.
Абсолютное спокойствие.
Ван Брахт заканчивает подсчеты:
— Здесь достаточно, дружище.
С силой сжимаю обе рукоятки:
— Неправда. Тут меньше половины того, что вам причитается. — Мгновенное колебание: они не видят пистолетов пол плащом. — Награда за поимку Герта из колодца в десять раз больше.
Я не даю ему времени пошевелиться — стреляю прямо в лицо.
Остальные возвращаются бегом с обнаженными мечами. Двое против одного… Засыпаю порох в разряженный пистолет, забиваю пули, снова порох, утрамбовываю его поршнем, оттягиваю собачку… Они всего в нескольких шагах с оружием наперевес… Глубокий вдох, не дрожать… Целюсь в движущиеся конечности: два выстрела звучат почти одновремен но, первый валится к моим ногам, второй падает, его пистолет стреляет… Возможно, я уже мертв, но мой призрак вытаскивает короткий меч и засаживает его ему в горло.
Хрип.
Тишина.
Я стою на том же месте. Смотрю на чаек, которые возвращаются, чтобы вновь рассесться на пляже.
Бочки приходится грузить самому.
*** Роттердам, 21 июля 1534 года— С этими будет пятьдесят.
Адриансон заканчивает проверку, потом протягивает мне перечень груза:
— Пятнадцать аркебуз, десять бочек пороха, восемь бочек свинца. И десять тысяч флоринов.
— Нам понадобятся две повозки. Рейнард дал тебе пропуска?
— Вот они. Он говорит, их не отличишь от настоящих — на них печать, какую ставят в Гааге.
— Они послужат нам до границы. Потом придется придумать что-то еще. Надо выехать как можно раньше. Придется останавливаться еще в Нимвегене и Эммерихе, и я не знаю, надолго ли мы там застрянем. Путь будет долгим, придется избегать самых прочесываемых дорог.
Коновал предлагает мне свернутый в трубочку сушеный табачный лист, присланный из Индии, и рассказывает, что научился курить у голландских торговцев. Испанцы называют их cigarros, от них исходит запах другого мира, хижин, кожи и зеленого перца. Ароматный привкус — от него остается приятное ощущение во рту.
Мы валимся на койки, предложенные братом Магнусом, проповедником баптистской общины Роттердама. Его стол скуден, но щедрость в отношении нашего дела позволяет простить ему полное отсутствие пиршеств.
Мы выпускаем дым, закручивающийся, подобно нашим мыслям, и он еще долго остается висеть в воздухе в комнатушке, приткнувшейся на чердаке.