Не бойтесь открытого столкновения: именно в нем Бог докажет избранным, что Он на их стороне. Оставьте колебания — с Вашей помощью Всемогущий должен восторжествовать.
Будьте тверды отныне, и Святой Дух озарит Вас: близится день установления Царства Божьего на земле.
Коэлет.
1 мая 1525 года
***Первый день мая. Войска Филиппа Гессенского уже приближаются к воротам Фульды, во всей своей мощи, готовые к взятию города. Они движутся быстро. Мы встретились с армией, не испытывающей никаких трудностей.
Коэлет. Третье письмо от информатора, изобилующее деталями, о которых известно немногим, как, например, знакомство с неприятностями в Веймаре.
Важные послания, завоевавшие доверие Магистра. Мне в голову вновь приходит та решающая дискуссия, Магистр Томас, потрясающий письмом… Этим письмом.
Глава 26
— Так что, Генрих, на сколько человек мы можем рассчитывать? — Тон у Магистра настойчивый. Пфайффер качает головой:
— Хюльм и Бригель — больше не с нами. Они не пожертвуют и бочки с порохом для кого-то из Франкенхаузена. Здешние жители не пойдут туда.
С колокольни ратуши доносится эхо трех ударов колокола, в который бьет Ганс.
— Но чего они боятся?! Разве Господь ниспослал мало знамений? У меня по крайней мере пятьдесят писем, где ясно говорится: в войске избранных насчитывается не меньше двадцати тысяч человек.
Магистр Томас роется в кожаной сумке и извлекает письмо, которым размахивает, как знаменем:
— Если они не хотят слушать глас Господний, то не могут отрицать фактов. Брат, постоянно имеющий дело с виттенбергской кликой, написал мне несколько дней назад, подтверждая, что князья по уши увязли в дерьме: народ их ненавидит, их войска продвигаются медленно и полностью дезорганизованы. Настал момент встретиться с ними лицом к лицу, ударив в сердце Саксонии, куда они не могут нас допустить. Давай я поговорю с жителями города.
— Это не принесет пользы. Даже если мы позволим себе забыть о бургомистрах, жители этого города уже получили больше, чем смели надеяться. Они не станут рисковать собственными завоеваниями, участвуя в сражении с князьями.
— Вы хотите сказать, что Мюльхаузен, город, подавший пример всем городам Тюрингии, в решающей битве, за освобождение земель от Баварских Альп до Саксонии, будет просто наблюдать со стороны?
Пфайффер все больше и больше падает духом.
— Ты действительно считаешь, что другие города поддержат эту безумную авантюру? Такого не произойдет, заверяю тебя. Даже если Мюльхаузен предоставит тебе все свои пушки, положение не изменится. Мятежные города завоевали независимость и приняли двенадцать статей: никто не сочтет нужным поставить на карту все в одном-единственном генеральном сражении. А что, если мы потерпим поражение? Послушай. На пути, по которому мы идем уже так долго, мы добились максимальных результатов: восстание деревни дало городам ключ к реформам. События будут продолжать развиваться в этом направлении: нет смысла ставить все под угрозу.
— Бред! Именно города использовали себе на пользу крестьянские волнения, чтобы выцарапать магистраты из рук господ. Теперь же они должны бежать со всех ног в рядах армии просветленных, чтобы раз и навсегда смести богопротивную тиранию князей!
— Этого не случится.
— А тогда их и самих покарают из-за их несчастного эгоизма в день славы Божьей.
На минуту все успокаиваются. Денк, молчавший до сих пор, как и я, вновь наполняет стаканы вином, награбленным в огромных количествах в одном доминиканском монастыре и откупоренным по такому случаю.
— Нам необходимо не меньше тысячи человек и десяти пушек.
Магистр даже не смотрит на свой стакан.
— Какие пушки? Меч Гедеонов выкосит их войска.
Не глядя ни на кого, он уходит. Мгновение спустя Денк поднимает взгляд на Пфайффера, потом на меня и следует за ним.
Генрих Пфайффер говорит мне очень серьезно:
— По крайней мере, ты должен попытаться заставить его протрезветь. Это безумие.
— Безумие или нет, но ты считаешь разумнее бросать крестьян на произвол судьбы? Если город не снизойдет до деревни, в глазах крестьян он станет предателем. А кто скажет, что они будут не правы? Это станет концом союза, который мы
создавали с таким трудом. Если мы будем разбиты, Генрих, ты будешь следующим.
Глубокий вздох — сознание обреченности терзает его сердце.
— Ты когда-нибудь видел войско в бою?