— Я могу говорить, Господин? — спросила рабыня, и дождавшись разрешающего кивка Пейсистрата, призналась: — Я боюсь, Господин, что я уже чувствую такие огни.
— И когда это проявилось впервые? — поинтересовался Пейсистрат.
— На Тюремной Луне, — срывающимся голосом ответила брюнетка, — в тот момент, когда я признала себя, ясно и публично, рабыней.
— Ты еще понятия не имеешь о том, каково это, чувствовать рабский огонь, — отмахнулся от нее Пейсистрат.
— Да, Господин, — прошептала рабыня.
— Другие девки тебе преподавали что-нибудь об интересах мужчин? — осведомился Пейсистрат.
— Немного, Господин, — ответила она, застенчиво потупив взгляд.
— Но позировала Ты неплохо, — похвалил мужчина.
— Спасибо, Господин, — шепотом поблагодарила девушка.
— А теперь, — усмехнулся он, — мы посмотрим, можешь ли Ты танцевать.
— Пожалуйста, нет, Господин! — внезапно всхлипнула брюнетка, явно чем-то напуганная.
Но Пейсистрат уже махнул рукой музыкантам, и те потянулись к своим инструментам.
— Нет, Господин, пожалуйста! — взмолилась она. — Я даже не знаю, как надо танцевать!
— Все женщины знают, как надо танцевать, — заверил ее Пейсистрат. — И убедись, что монеты хорошо звенят.
— Пожалуйста, нет, Господин! — заплакала рабыня.
— Она — смазливая шлюха, — прокомментировал Пейсистрат.
— Я хочу пагу, — сердито буркнул Кэбот.
Пейсистрат снова сделал жест музыкантам, и те коснулись воспоминаний о Горе, о его реках и озерах, его дорогах, долинах и горах.
— Танцуй! — приказал Пейсистрат.
И рабыня начала танцевать. Как могла. Переполненная страхом перед плетью. Страхом за свою жизнь. Она танцевала для удовольствия мужчин, надеясь, что они останутся довольны, надеясь, что они, увидев, насколько она красива и желанна, будут добры к ней. Но затем, охваченная внезапным отчаянием своих внезапно пробудившихся потребностей, и стала танцевать как та, кем она была, как рабыня.
— Достаточно, — бросил Пейсистрат.
Музыканты отложили свои инструменты, и рабыня без сил рухнула на пол, и затряслась от рыданий.
— Ты прав, — сказал Пейсистрат. — Толку от нее не много.
Рабыня, лежала ничком и плакала. Ее миниатюрное тело сделало все, что могло, чтобы попытаться понравиться мужчинам. Конечно, они знали, что она не была танцовщицей, по крайней мере, не обученной танцовщицей, той, которая одним тонким движением могла бы довести мужчину до безумия от вожделения. Монеты, свисавшие с ее шеи, тихонько брякнули по настилу.
— Паги! — потребовал Кэбот.
— С тебя хватит, — отрезал Пейсистрат.
— Паги! — повторил Кэбот.
— Паги ему, — подтвердил Пейсистрат, жестом подзывая рабыню.
Та быстро вскочила на ноги и поспешила к их маленькому столу, опустилась на колени и подняла кубок.
— Ты ведь даже не можешь толком увидеть ее, не так ли? — уточнил Пейсистрат.
Можно было не сомневаться, что фигура рабыни, увешанной монетами, которые были ее единственным предметом одежды, расплывалась перед его глазами.
— Это — действительно она? — неуверенно спросил Кэбот.
— Да, — ответил Пейсистрат.
— А почему никто не потребовал ее себе?
— Я запретил это, — объяснил Пейсистрат. — Я приказал.
— Так отмени его, — предложил Кэбот.
— Нет, — сказал Пейсистрат.
— Почему нет?
— Существуют квоты, — напомнил он. — А она невостребованная.
— Надеюсь, Ты понимаешь, какой у меня здесь статус, — сказал Кэбот. — Я просто не могу принять рабыню.
— Твой статус, насколько я понимаю, — перешел на английский язык Пейсистрат, — состоит в том, что Ты мог бы стать хозяином человеческого Гора, что у тебя могли быть армии, дворцы, богатства, сотни рабынь.
— А она, значит, часть искушения, я правильно понял? — осведомился Кэбот.
— Возможно, — не стал отрицать Пейсистрат.
— Я хочу паги, — заявил Кэбот.
— Это — вопрос чести, не так ли? — спросил Пейсистрат.
— Вот еще! — буркнул Кэбот. — Это клетка. Это та же арена.
— Должен ли я сообщить Агамемнону, что Ты отклоняешь его предложение?
— Ты можешь делать все, что пожелаешь, — пожал плечами Кэбот.
— Не пей больше, хотя бы не сейчас, — попросил Пейсистрат.
— Паги! — потребовал Кэбот.
— Вспомни арену, — сказал Пейсистрат.
— Паги! — в ярости загремел голос Кэбота.
Рабыня быстро прижала кубок к телу, как ее учили, как бы связывая металлическую, твердую жесткость кубка и огонь напитка с мягкостью, готовностью, теплом и желанностью ее тела, тем самым поясняя, что предлагаются оба товара, что и напиток, и женщина представлены на выбор господина. Внезапно, в тот момент, когда металлический край прижался к ее животу, у девушки перехватило дыхание. Это было почти символом того доминирования, которому она подвергалась. Рабыня пораженно посмотрела вниз в рябящую поверхность жидкости в кубке. Пейсистрат улыбнулся. Не поняла ли она в это мгновение, что огненный напиток в кубке, тоже был своеобразным символом, но другого огня, того, который мог бы гореть в мягкости живота рабыни?