— Поручи ему связать меня! — потребовала она от Гренделя.
Насколько восхитительной и прекрасной кажется мужчине женщина, которую он видит в своих узах!
Насколько красива она!
Причем неважно из чего эти узы, из пеньки, металла или кожи, главное, чтобы это были узы рабства.
Именно тогда женщина находится в его власти, по-настоящему и полностью, и она сознает себя таковой, каждой клеточкой своего фигуристого, порабощенного существа.
— Быстро! — крикнула блондинка.
«Настолько же она умна, — подумал Кэбот. — Ну просто очень умна!»
Грендель, с одной лапы которого петлями свисала веревка, бросил вопросительный взгляд на Кэбота.
— Нет уж, — отмахнулся Кэбот. — Сам ее связывай.
— Нет! — закричала девушка, но веревочные петли уже ложились на нее, затягивались, прижимая ее маленькие, тонкие руки к бокам.
— Простите меня — попросил ее Грендель.
— Туже затягивай, — порекомендовал Кэбот.
— Ой! — вскрикнула она, дергаясь и обжигая Кэбота яростным взглядом.
— Ну вот, а теперь, — усмехнулся Кэбот, — полюбуйся на нее. Она — твоя.
— Да, — согласился Грендель.
— Животное! — выкрикнула блондинка, зло сверкая глазами на Кэбота.
Ее торс теперь был почти скрыт под витками веревки.
— Теперь сделай ей поводок и веди ее за собой, — сказал Кэбот.
— Животное, животное! — закричала она на него.
Оставшаяся длина веревки была обмотана вокруг ее шеи и завязана узлом на горле.
— На арене, — припомнил Кэбот, — две кюрских женщины дрались, соперничая за семя чемпиона, и окровавленная победительница была связана и уведена, словно она могла бы быть ничем, простой рабыней, и при этом она радовалась тому, что семя досталась ей.
— Так поступают часто, — пожал плечами Грендель.
— Не нужно мне ничье семя! — воскликнула блондинка.
— Тревогу звонить перестали, — заметил Кэбот.
— Точно, — встрепенулся Грендель, уши которого встали торчком.
— Уводи ее, — посоветовал Кэбот. — Уведи свое домашнее животное.
— Я не домашнее животное! — возмутилась девушка. — Я — свободная женщина!
— Свободная женщина на веревке, — хохотнул Кэбот.
— Что со мной сделают? — спросила она.
— Если тебе повезет, — пожал плечами Кэбот, — то тебя пошлют в Цилиндр Удовольствий, там заклеймят, наденут ошейник и научат ублажать мужчин.
— Никогда! — вскрикнула блондинка.
— Или тебя, закованную в цепи, могут послать на невольничьем корабле, чтобы продать на каком-нибудь рынке Гора.
— Нет! — отшатнулась она.
— Ты можешь быть довольна, — сказал Кэбот. — За тебя могут получить хорошую цену, и Ты попадешь к зажиточному владельцу.
— Я? Рабыня? Я никогда не буду рабыней! Только не я!
— Впрочем, возможно, ошейник для тебя будет слишком хорошим выбором, — усмехнулся Кэбот.
— Животное! — прошипела блондинка.
— Не надо волноваться, моя мягкая малышка, — сказала Грендель. — И давай надеяться, что эти грубые кольца, несомненно, столь смущающие и причиняющие неудобство, отделят тебя от моего преступления. Когда тебя найдут связанную и беспомощную, возможно, тебе оставят жизнь.
Кэбот не был уверен в этом, поскольку принцип справедливости кюров весьма широк и зачастую глубок, и к вине нередко относятся не как к чему-то отдельному, а скорее как к заразному заболеванию, которое должно быть безжалостно искоренено. Разве друзья не должны были отговорить злодея от его действий? Разве они не должны были ожидать этого и вмешаться? Разве они не должны были заподозрить возможности его преступления и сообщить об этом властям? Нет ли где-нибудь здесь гнойного рассадника потенциальной возможности преступления, которую следует выкорчевать, чтобы с этой почвы не распространилась зараза? И не должен ли тот, кто пусть даже случайно спровоцировал это дело, скажем, некая соблазнительница, пострадать за свою роль в этом вопросе? И нужно ли рисковать повторением такого или ему подобного преступления? Групповая вина, конечно, не является понятием неизвестным, насколько я понимаю это, во многих Земных сообществах, где семьи и потомки несли наказания даже за те дела, что были совершены давно, возможно, несколько столетий назад. А разве целые народы, не отвечали за проступки своих предков совершенные десятками поколений ранее?