Наконец, брюнетка решилась повернуть голову, и умоляюще посмотреть на него. Конечно, он должен понять ее душевное страдание, ее страх, смущение, испуг, ее неловкость!
Ответом ей стало негромкое угрожающее рычание блондинки.
Брюнетка задрожала. Ее пугала эта странная женщина. Но одновременно, она вдруг инстинктивно поняла, где могла бы лежать ее единственная надежда, единственная защита от этой враждебности. И лежала она рядом с этим молчаливым, голым, сильным, но гибким мужчиной.
Никогда прежде не случалось ей хоть в чем-то зависеть от мужчин.
Как остро она вдруг ощутила свою наготу.
Возможно, она могла бы улыбнуться ему.
Нельзя сказать, что брюнетка не сознавала того эффекта, который она оказывала на мужчин. Более того, она часто, без стыда, зато с удовольствием, пользовалась своим полом, чтобы дразнить, мучить и эксплуатировать их. При этом она продолжала притворяться бесполой и нейтральной, тем самым выдвигая шараду беспристрастной индивидуальности, которая была слишком очевидна, проницательному наблюдателю. Просто ее напускному образу противоречили подсознательные сигналы, которые она изо всех сил старалась скрыть. А на шумы и ярость, которые они неизбежно разжигали, она реагировала с удивлением и негодованием.
Насколько я помню, мы ранее уже ссылались на такие аспекты ее личности.
Но мужчинами, с которыми она была знакома, было легко управлять. Хитроумная женщина, особенно если она достаточно красива, могла делать с ними все, что ей нравилось.
Разумеется, они не были гореанами.
Внезапно их глаза встретились.
Напрямую. Открыто. Полностью
Она так и не улыбнулась, как только что планировала. Не смогла. Лишь ее нижняя губа задрожала. Она была глубоко поражена.
Такого она не ожидала.
Что это были за глаза?
Женщину трясло как в лихорадке. Если бы она сейчас попыталась заговорить, то начала бы беспомощно заикаться.
Только говорить она не могла.
И землянка почувствовала, что, если бы он заговорил с нею в неком окружении, вроде ковра в палатке туарега или мраморного пола римской виллы, и она немедленно опустилась бы перед ним на колени, и пылко, умиротворяюще, прижалась губами к его ногам.
Она смотрела в глаза доминирующего самца. Впервые в своей жизни, она увидела глаза мужчины, который был по своей природе господином для таких как она, для женщин.
Это не мог быть, подумала она, мужчина Земли. Его глаза не могли быть глазами мужчины Земли. Их них на женщину смотрела твердость и власть.
Перед ними она вдруг почувствовала себя маленькой, беспомощной, уязвимой, женственной и слабой. Никогда прежде не чувствовала она себя так, как перед этим мужчиной, настолько контролируемой, настолько слабой, настолько женственной.
Она чувствовала его тысячекратное превосходство над собой.
И чем же тогда могли быть, такие как она, для такого как он? И она подозревала, что знала ответ.
Где она прежде могла видеть такие глаза? Быть может, в своих снах?
И тут она ощутила себя оцененной. Она задрожала еще сильнее.
Конечно, здесь было вовлечено нечто большее, чем просто глаза доминирующего самца, рассматривавшего самку.
Безусловно, само по себе это могло быть отвратительно для нее. Кому понравилось бы узнать, что тебя рассматривают так, как можно было бы смотреть на собственность, на что-то желанное, чем можно было бы владеть, и что могло бы естественно принадлежать. Но здесь было вовлечено нечто гораздо большее. Вспомним, что она была отобрана как достойная данного конкретного мужчины, и что они должны были оказаться привлекательны друг для друга, непреодолимо, мучительно. Фактически, она была той шлюхой, к которой он мог бы стремиться в своих снах. И точно так же он сам был для нее, в таких же снах, тем, к чьим ногам она будет готова броситься, чтобы встать на колени и прижаться к ним своими теплыми мягкими губами, в надежде, что ее сочтут удовлетворительной. Она казалась ему той женщиной, чье горло было создано для его ошейника. А он был для нее тем, чей ошейник было выкован для ее горла.
Брюнетка нашла эти моменты, эти внезапные эмоции и чувства, беспрецедентные и необъяснимые, постыдными, шокирующими, подавляющими.
К ней внезапный пришло понимание того, что она принадлежала ошейнику, рабскому ошейнику, и что такие как она была законной собственностью таких как он.
И он, также, хотя это было не столь заметно рассматривал это испуганное, красивое, раздетое животное с необыкновенной тщательностью. И у него не возникало каких-либо сомнений относительно ее пригодности. Такие женщины просто созданы для невольничьего рынка. Это совершенно правильно для них. Они должны оказаться там, чтобы быть уведенными оттуда владельцами.