— И я за вас всех, и за других тоже, — ответил Кэбот. — Я вижу кюров за воротами. Вы что, пленники?
— Вооруженные пленники? — засмеялся Архон.
— Это — наши кюры, — объяснил Пейсистрат.
— Точно, — кивнул Кэбот. — Теперь вижу! Некоторых я знаю!
Рамар лежал по ту сторону ворот, внимательно наблюдая за прибывшими, но не препятствуя их входу в лагерь. Рабыни, понимая, что войти они обязаны, проходили через ворота, со страхом поглядывая на огромного шестиногого хищника, и стараясь держаться от него как можно дальше. Те из рабынь, которые были знакомы с гореанской цивилизацией, особенно опасались слина. Они знали, что были теми, на кого могли бы охотиться такие звери, чтобы разорвать в клочья или беспощадно и неуклонно гнать их назад к милосердию страшных, ожидающих рабовладельцев. Впрочем, одно дело для рабыни войти через ворота в присутствии такого стража, если ему приказано нести здесь дежурство, и совсем другое, выйти через эти же ворота. Точно так же слин-охранник мог бы запустить в загон верра, но не позволил бы ему оставить его, кроме как в сопровождении пастуха.
Здесь, в этом лагере, как и на Горе, рабыни хорошо осознавали себя рабынями. Их охраняли и ими управляли со всем возможным совершенством. Это — путь Гора.
— Мы принесли с собой богатые припасы, даже вино и пагу, — сообщил Пейсистрат, а затем резко и радостно хлопнул в ладоши и крикнул: — Эй вы, ничего не стоящие кувшинные девки, шлюхи бит-тарсковые, начинайте действовать, готовьте пир, грандиозный пир!
— Да, Господин! — закричали те и поспешили к ящикам и припасам, принесенным в лагерь.
Кэботу подумалось, что ни одна из этих рабынь не ушла бы меньше чем по серебряному тарску. Он сомневался, что найдется работорговец, который не был бы рад иметь их на своем ожерелье. Ими не побрезговал бы даже Теналион из Ара.
— Что случилось? — спросил Кэбот, пытаясь перекричать шум, наполнивший лагерь. — Как сюда попали кюры? Как вышло, что их не убили?
В следующий момент ему на глаза попался Цестифон, гладиатор в сопровождении четырех красавиц, связанных между собой за шеи. Но насколько они теперь отличались от себя прежних! Они больше не были отвратительно неряшливыми, приседавшими как попало самками. Теперь они были отмыты, вычищены и причесаны, ходили вертикально, держа красивую осанку, правда, при этом опасливо поглядывая на пояс своего хозяина. Они приблизились, встали в ряд и, реагируя на короткую, резко брошенную команду, одновременно встали на колени, все одинаково прижав ладони к бедрам, и на одинаковый угол подняв головы. Повинуясь другому слову, они, наполовину стоя на коленях, наполовину лежа, красиво вытянули левые ноги, приняв обычное положение для демонстрации клейма. Правда, Кэбот отметил, что они пока не были заклеймены как рабыни. По другому слову они присели, на полусогнутые колени, руки на коленях, головы подняты. Следующее слово освободило их от этой демонстрации, и они с благодарностью расположились кому как было удобно.
— Они учатся, — прокомментировал Пейсистрат. — Я помогал Цестифону повысить их ценность. Вскоре, как мне кажется, мы сможем снять с их шей веревку. А там недалеко и до соблазнительных клейм и хороших, металлических ошейников.
— Я смотрю, они все еще нагие, — заметил Кэбот.
— Да, — кивнул Пейсистрат. — По существу, они все еще приматы. Но по мере того, как они будут расти в неволе и изучать, насколько они красивы и желанны, и как мужчины видят их, они начнут рьяно бороться всего лишь за прикрытие рабской полосы.
Скромность, хотя официально и неразрешенная рабыням, считающимся животными, зачастую необыкновенно важна для них. Хотя они особо не комплексуют по поводу того, чтобы быть обнаженными перед их господином, который может держать их не больше чем в одном ошейнике, но, совсем другое дело оказаться нагой публично, на улице, на рынке или еще где-то. Нетрудно представить позор, стыд и испуг женщины, вышедшей голой, скажем, на улицу, где ее могли бы рассматривать незнакомцы. А ведь можно попасть в прицел высокомерно пристального взгляда свободных женщин, чьи глаза буквально вспыхивают от отвращения и ярости. В любом случае, узкая, затертая до дыр, брошенная ей под ноги туника для рабыни может быть драгоценнее, чем обширный, полный дорогих туалетов платяной шкаф ее свободной сестры. Разрешат ли рабыне, одеваться или нет, а если разрешат, то во что и в каких объемах решать не рабыне, конечно, а ее владельцу. Ей не может принадлежать даже рабская полоса. Ей ничто не может принадлежать. Это именно она принадлежит. Желание рабыни получить одежду, ее надежда на то, что она будет разрешена ей, пусть это будет всего лишь рабская полоса, дают ее хозяину дополнительный стимул для контроля над нею. Некоторые думают, что это столь же эффективно как плеть.