Рабыни могут солгать, конечно, но для них чрезвычайно опасно поступить так опрометчиво. Ожидается, что они всегда говорят правду. У них нет вольностей свободной женщины. Это она может обманывать, недоговаривать, скрывать или отрицать правду, юлить как им вздумается.
Ему вдруг пришло в голову, и это привело его в ярость, что именно в этом и заключался план Царствующих Жрецов. Он заподозрил, что ни одна из этих женщин не была рабыней! Он оказался в контейнере с двумя красивыми свободными женщинами! А как же его кодексы? Его честь? Ему, видите ли, в тот момент показалось вероятным, что и блондинка могла быть свободной, например, освобожденной рабыней.
Царствующие Жрецы, очевидно, рассчитывали на это естественное предположение.
Он должен был быть разрываться между своей природой и кодексами, между страстью и честью. Рано или поздно, и скорее рано, чем поздно, подобно тому как голодающий мужчина, оставленный наедине с едой, набросился бы на нее, точно так же и он набросился бы на одну из них, тем самым предав свои кодексы.
После этого с ним, униженным, потерявшим честь, сломленным как воин и как мужчина, опозоренным и оплеванным, они могли сделать что угодно, возможно, принеся в жертву неким ужасным и забавным способом на каком-либо из своих праздников, или даже отпустить его, пожелай они того, выбросив голым где-нибудь в дикой степи, чтобы он жил, оставаясь наедине со своим позором, весть о котором, несомненно, была бы распространена по городам и весям, среди представителей касты Воинов.
И тогда он, не скрывая своего гнева, прямо спросил брюнетку, которая на какое-то время впала в ступор, не понимая его подоплеки. Вопрос казался ей непостижимым. Ее мир ничего не сделал, чтобы подготовить ее к хотя бы пониманию такого вопроса. На ее планете, насколько она знала, рабства даже не существовало, по крайней мере, не в тех регионах, с которыми она была знакома и, конечно, не с такими как она. Разве она не дала ему ясно понять своего богатства, своего положения, статуса, класса, родословной? Разве он не рассмотрел ее белой кожи? Она была не из тех, кого порабощали! Она была не из тех, кого могли бы поработить! Она, в ошейнике? Никогда! Она же не какая-то негритянка, она даже не темнокожая девка!
После этого взрыва эмоций он, наконец, позволил ей опустить руки, чем брюнетка немедленно воспользовалась, снова прикрыв свою прекрасную грудь, и даже отвернувшись от него. Она была разъярена и опозорена, но при этом, она не преминула представить себя рабыней, и задумалась над тем, каково бы это могло быть, быть рабыней. В конце концов, разве не приходилось ей достаточно часто в своих снах и фантазиях, в шнурах и цепях, в испуге и мольбе тянуть тело к сильным молчаливым мужчинам, держащим плети?
Итак, брюнетка рабыней не была, как, по-видимому, не была ей и блондинка.
Отрицание брюнеткой ее порабощения, то, с какой настойчивостью она отстаивала свой статус свободной женщины, едва до нее дошел смысл того, о чем он спрашивал, было резким, интенсивным, если не сказать истеричным. Сама мысль о том, что она могла быть рабыней, такой смиренно униженной, деградировавшей вещью, по-видимому, была ею сочтена оскорбительной, заставив ее вести себя в неистово наступательной манере.
Тэрл Кэбот прислонился спиной к стенке контейнера. Признаться, он не ожидал такой энергичной реакции на свой вопрос, того насколько удивительно эмоционально, с какой истеричностью она опровергала саму возможность своей неволи, возбуждение близкое у безумству, с которым она излагала свои претензии на то, чтобы быть свободной женщиной.
Тем не менее, он нашел такую реакцию интересной. Его губы сами собой расплылись в улыбке. Ясно, что здесь был затронут некий нерв. По-видимому, так или иначе, он коснулся некой чувствительной темы.
Однако он в то время он не стал задумываться над этим. Это была проблема того рода, которую правильнее было бы оставить внутреннему диалогу, скажем, между девушкой и ее подушкой, или ее тайным «Я», спрятанным где-то в глубине ей сердца.
Не в том дело, что он некритически отнесся и принял на веру опровержения брюнетки относительно ее неволи. Просто гипотеза о ее свободе выглядела лучше всего объясняющей и связывающей между собой сотни мелких деталей ее характера и поведения. И что немаловажно, если она, и другая девушка, были свободны, то это отлично объясняло то, почему они должны были оказаться в его маленьком стеклянном мирке. Похоже, они не были ни подарками, ни банальной сексуальной пищей. Это были устройства пытки, с помощью которых его собирались лишить либо чести, либо здравомыслия.