Он решил, что будет держать ее в неграмотности. Чтение и письмо были прерогативой свободных людей, а не таких как она, рабынь.
Но в ней присутствует значительный интеллект того вида, который мужчина особенно ценит, того вида, который он хочет видеть у своих ног.
— Господин? — снова попыталась она вывести его из задумчивости.
Мужчина сидел со скрещенными ногами, разглядывая ее. Топор лежал рядом, под его правой рукой.
— Ты можешь говорить, — напомнил он ей.
В следующий момент, из ее глаз хлынул слезы, побежали по ее щекам, по ошейнику и телу, а из ее рта одно за другим посыпались слова. Она говорила запинаясь, задыхаясь, жалобно, порой почти бессвязно. Она обращалась к своему господину, как та, кто знает, что она — рабыня.
— Простите меня, Господин! — тараторила она. — Я была несчастной и глупой рабыней. Я не понимала того, что я делала. Я чувствовала себя брошенной! Вы не взяли меня с собой! Вы оставили меня в лагере! Лучше бы Вы связали меня и ударами плети подгоняли меня перед собой! Лучше бы Вы надели на меня цепь и тянули за собой! Я не смогла перенести того, что Вы оставили меня! Разве не лучше было бы для вас, нагрузить меня своей ношей и подгонять ударами стрекала, если я бы задерживала вас? Я так хотела пойти с вами! А Вы не разрешили этого! Разве я не сопровождала вас прежде? Разве Вы не брали меня с собой прежде? Я плакала от огорчения, я была оскорблена, я хотела показать вам, что Вы не можете обращаться со мной в такой манере, что Вы не можете поступать со мной так! Только не со мной! Я не могла ясно мыслить! Я был глупа! Я совершила ужасную ошибку! Я должна была понимать, что таково было ваше желание, и что я объект вашего желания, но я не сделала этого! Я сделала глупость, ужасную глупость! Я убежала! Простите меня, Господин! Пожалуйста, простите меня!
Но Кабот не ответил, продолжая невозмутимо слушать.
— Я не понимала того, что была в ошейнике, — продолжила девушка. — Я не понимала того, что мне некуда идти, что мне некуда бежать. Я не понимала тогда того, что у меня не было ни единого шанса на спасение, ни у меня, ни у любой другой девушки в ошейнике! Меня вскоре подобрали повстанцы, и я оказалась связана по рукам и ногам и изолирована. После завершения войны, меня доставили в жилую зону, где держали в клетке, как это и подобало мне, в ожидании моего владельца и моей судьбы. Вы — мой господин! Пожалуйста, простите меня, Господин!
Она опустила голову, горько рыдая.
— Ожидала ли Ты когда-либо на Земле, что будешь вот так стоять перед таким как я, и говорить такие слова?
— Нет, Господин, — ответила рабыня.
— В клетке, — напомнил мужчина, — Ты сначала проявила ко мне слишком мало уважения. Ты даже не прияла первое положение почтения, уже не говоря о том, что заговорила со мной неподобающим для рабыни образом.
— Простите меня, Господин, — прошептала брюнетка.
Кабот сидел спиной к открытым воротам, а голова девушки была низко опущена.
— Быть может, Ты подумала, что все еще находишься на Земле? — осведомился Кэбот.
— Простите меня, Господин.
— Но Ты не была на Земле, — констатировал он.
— Нет, Господин, — всхлипнул Сесилия.
— Похоже, сразу в нескольких отношениях, — заключил Кэбот, — Ты была недостаточно почтительна.
— Да, Господин, — вынуждена была признать она.
— Ты знаешь о наказании за недостаточную почтительность?
— Нет, Господин, — прошептала девушка, — но я боюсь их.
— Рабыня может произносить имена свободных людей только определенными способами, — сообщил ей Кэбот, — и только в определенных ситуациях, например, «Мой владелец Тэрл Кабот», «Я — рабыня Тэрла Кабота», «Госпожа Публия желает, чтобы Вы пригласили ее», «Господин Гордон желает узнать ваше мнения о получении потомства от молодой рабыни», «Господин Клирч отремонтировал седло кайилы», «ожидается, что новый караван Господина Турика прибудет в город завтра, в десятом ане» и так далее. Но рабыня никогда не обращается, ни своему к господину, ни к другим свободным людям, по их именами, если только не получит разрешения сделать это.