У гореан, как и у кюров, имеется свое чувство уместности, то есть того что должно быть разрешено, и того чего разрешать нельзя. Например, подразумевается, что свободным женщинам не позволено заходить в пага-таверны. Однако некоторые, то ли слишком любопытные, то ли излишне храбрые, переодеваются в мальчиков или даже рабынь, и осмеливаются просачиваться в такие запрещенные для них места. Если их обнаруживают, то весьма часто порабощают. Раз уж они пришли в такую таверну, то пусть теперь разносят пагу и служат в альковах, в ошейниках, запертых на их шеях, уже как рабыни. Точно так же если свободная женщина попытается выдать себя за рабыню, то встретит неодобрительное отношение к себе и своему поступку. Предполагается, что такую как она будет подходяще сделать рабыней. Если она выглядит как рабыня, то пусть и будет рабыней. В большинстве городов, кстати, преступлением, караемым смертной казнью, считается попытка рабыни выдать себя за свободную женщину. Подразумевается, что между бесценной свободной женщиной и никчемной рабыней лежит широкая и непреодолимая пропасть. Безусловно, некоторые рабыни стоят довольно дорого, а некоторые свободные женщины, будучи раздетыми и выставленными напоказ, вероятно, не получили бы ни одного предложения.
Напоследок можно заметить, что в целом подразумевается, что любая женщина, ставшая рабыней, должна рабыней оставаться.
В качестве крайнего случая, давайте рассмотрим такой пример: предположим, что дочь владельца крупного хозяйства захвачена, унесена и порабощена. Теперь предположим, что она, скажем, посредством череды обменов, продаж и покупок, снова оказалась в своей семье. Они не освободят ее, как это кто-то мог бы ожидать, но отвергая свою родственницу, будут держать как рабыню, как любую другую рабыню в их доме. Она будет работать и служить так же, как любая другая рабыня, и, точно так же как и все остальные, если ее работа будет признана не удовлетворительной, будет выпорота. В конце концов, когда она полностью осознает, как опозорила и оскорбила свою семью, она будет, продана из дома, как могла бы быть продана любая другая рабыня. Ее просто выбросят на рынок. Она — теперь только товар. Это — гореанский путь. Аналогично можно рассмотреть ситуацию, когда женщина данного города оказывается в рабстве и, в конечном итоге попадает в свой родной город. И даже здесь она останется рабыней, более того, может оказаться в неволе куда более печальной чем та, что была у нее вне города. Тем, что она служила другим, отдавала им почтение, вскрикивала и подрыгивала в их руках, она опозорила свой город. Кроме того, из-за этих своих презренных действий, она стала оскорблением для свободных женщин города. Они питают к ней отвращение. Она была рабыней, значит она останется рабыней. Иногда мужчина, однажды отвергнутый соискатель, обнаруживает на прилавке невольничьего рынка женщину, руки которой он прежде напрасно добивался, и покупает ее. Уж он-то проследит, чтобы она служила ему блестяще.
А теперь давайте снова ненадолго вернемся, к примеру «дочь владельца крупного хозяйства». Как мы помним, когда мы оставили ее, она была выброшена на рынок, став простым товаром. Интересно, что сама девушка ничуть не рассержена. Вероятно, она правильно поступила, не сказав своей бывшей семье, насколько она любит свой ошейник. Разумеется, она остро осознает, как она опозорила и оскорбила свою семью, и возможно, до некоторой степени, чувствует свою вину в этом, как и определенную справедливость в том, чтобы стоять на коленях перед своими братьями и сестрами в тряпке и ошейнике, прислуживать им и так далее. Конечно, она не смела смотреть в глаза своих оскорбленных, презирающих ее родителей. Как могла она, когда-то их дочь, а теперь рабыня, докатиться до такого? На кухне и в залах, где она мыла и убиралась, женщина принимала как должное то, что ее как любую другую рабыню, ругали и били стрекалом. Иногда, ночью, после того, как она, кротко опустив голову, помогала подавать ужин, ее посылали наверх и, приковав цепью к рабскому кольцу в ногах кровати гостя, оставляли, как любую другую рабыню, для его удовольствия. Это было уместно. Теперь она ничем не отличалась от любой другой девки этого дома. Но обычно по ночам она, кутаясь в затертое одеяло, лежала в одиночестве своей конуры, в ожидании рассвета и очередных работ, к которым ее должны были приставить. Конечно, она обрадовалась, когда ее урок закончился, упрек ее семьи был выдержан и принят, их неудовольствие, вылитое на нее злоупотреблениями и стрекалом перенесено, и, к ее счастью, ей надели на голову капюшон и повели в работорговый дом, чтобы продать за гроши, дабы она еще острее осознала свою бесполезность. Там, в загонах дома работорговца, ей предстоит ждать своей продажи. Если повезет, то это произойдет уже в следующий торговый день. Что интересно, она ничуть не опечалена, но счастлива. Она знает, что является превосходным женским мясом. Ее нашли достойной ошейника. Насколько же красивой и волнующей она должна быть! Она с нетерпением ждет своей продажи, втайне надеясь на то, что некоторые из ее презрительных братьев и мстительных сестер смогут приехать, полюбоваться на ее торги. Это было бы ее местью им всем! Она будет позировать, извиваться и танцевать как рабыня, которая она есть и которой она теперь себя сознает. Пусть они в гневе и позоре выбегут из аукционного дома, раздосадованные тем, что она ушла со сцены, получив прекрасное предложение цены. Теперь ее надежда заключается в том, чтобы встретить доброго, но сильного господина, который будет с ней строг и будет хорошо управлять ею, который наполнит смыслом ее женственность, и которого она сможет с благодарностью и самоотверженно любить и обслуживать.