— Вот, например, матки, — сказал ученый. — Вы знаете, что это?
— Да, — кивнул Кабот.
— Приветствую, Лорд Грендель! — поздоровался Лорд Арцесила.
Вновь прибывшего горячо поприветствовали все собравшиеся на крыльце.
— Я опоздал? — осведомился Лорд Грендель.
— Нисколько, — успокоил его Лорд Арцесила.
— Пойдемте в большой зал, — предложил один из кюров.
— Официальный завтрак готов, — сообщил другой.
Все дружно, включая Лорда Гренделя и Кабота, повернулись к большим дверям, сделанным из тяжелого деревянного бруса не меньше фута толщиной, возможно доставленного из северных лесов Гора, стянутого могучими медными шпильками, несомненно, продуктом индустриального цилиндра.
— Один момент, Лорды и все остальные, — остановил их Лорд Арцесила. — Один момент.
Затем он поднял руку, указав на внешние ворота, удаленные от подножия длинной, широкой лестницы, ведущей вверх на крыльцо, на котором они стояли.
Внизу в воротах кюр, который, вероятно, ждал его сигнала, поклонился, на мгновение исчез за стеной, а когда появлялся снова, с ним вместе шел еще один кюр и другая фигура, значительно меньшего размера.
Эти три фигуры начали приближаться к подножию лестницы, меньшая фигура впереди, а за ней кюры по обе стороны и немного позади нее.
— Нет! — вскрикнул Лорд Грендель.
— Что это? — удивился один из кюр.
— Смотрите, — указал рукой другой.
— Это — человек, — определил третий кюр, прищурив глаза.
— Маленький человек, — прокомментировал четвертый.
— Не делайте этого, умоляю, Лорд Арцесила, — попросил Лорд Грендель.
— Чего это он забеспокоился? — озадаченно спросил второй из кюров.
— Ах! — испуганно выдохнула Коринна.
У Сесилии перехватило дыхание от страдания. Обе девушки оставались на коленях.
Небольшая фигура, теперь между двумя кюрами, медленно поднималась по лестнице.
— Это что, человеческая женщина? — спросил первый кюр.
— Ты уверен? — уточнил второй.
— Она, конечно, отличается от них, — заметил третий кюр, указывая на стоявших на коленях рабынь.
Гореанская рабская туника не только оставляет немного сомнений относительно пола ее носительницы, но однозначно его провозглашает.
Свободная женщина может быть осторожна в том, что касается ее тела. Она может даже быть смущена им, или стыдиться его. Она может бояться показать его. И, конечно, она может скрывать его. Как ужасно, если о ней будут думать с точки зрения этого, с не точки зрения, скажем, ее ума и индивидуальности, а с точки зрения ее тела, столь смущающей и беспокоящей вещи, которую она так заботливо скрыла, или, возможно, с точки зрения ее чистых, аккуратных черт лица, если ее вуаль окажется нарушенной, внезапно налетевшим порывом ветра. Однако под этими одеждами и вуалями находится ее тело, смущающее ее, беспокоящее или нет, не столь важно, во всем его очаровании, как будто бы ожидая его раздевания или выставления напоказ. И, конечно, женщина знает, что ее тело — это тоже она, и это тело, готовое запылать огнем жизни, настолько же, насколько любой другой ее аспект, ум, лицо, эмоции, потребности ее живота и все прочие особенности, составляет ее цельность. Не задается ли она, скрытая под слоями декорированных тканей, время от времени, вопросом, каково было бы почувствовать руки мужчины на этих жестких обертках, и что она могла бы ощутить, если бы он резко и властно сорвал их с нее? Каково было бы почувствовать внезапное прикосновение свежего воздуха к ее нежной, дрожащей коже?
Не задумывается ли она над тем, каково это, быть цельной женщиной, любящей ее пол и наслаждающейся им?
В любом случае тела рабынь обычно хорошо выставлены на показ, если вообще не полностью открыты. В конце концов, разве это не тела животных?
Одежда рабыни, в действительности, является одной из ее свобод, хотя сама она может относиться к этому с некоторым трепетом, понимая, как здорово, как смело и волнующе, во всей ее уязвимости, она выставляет напоказ свою носительницу мужчинам. Одежда указывает на то, что она — собственность. Самым частым оправданием такой одежды рабынь, хотя, конечно, не единственным и не основным, является то, что это, предположительно, делает рабыню привлекательным объектом для налетчиков, тем самым отвлекая внимание от драгоценных, бесценных свободных женщин. Некоторым рабыням случалось быть украденными по нескольку раз, то из одного города, то из другого, то прямо их каравана.