Но что, если это было бы сделано в ней?
Ее сны не оставляли внутри нее сомнений в том, что это могло быть сделано с ней, причем с совершенством. Разумеется, ее напугали бы плетью. Она была бы лишена выбора.
Никогда прежде не приходилось ей сталкиваться с таким мужчиной.
Могла ли она жаждать господина? Было ли это тем, чем должна была быть женщина? Что если она должна быть рабыней?
Но затем она, цивилизованная красавица со статусом, положением и родословной, молодая, испорченная, избалованная, гордая и убежденная в своей правоте и культурном уровне, отбросила от себя такие мысли как оскорбительные и абсурдные, и вернулась к рассмотрению своей текущей затруднительной ситуации и уязвимости.
Она оказалась в тюрьме. Почему и как, она понятия не имела. У нее не было никаких свидетельств ни относительно числа, ни относительно природы ее похитителей, или, может даже владельцев.
Девушка обвела взглядом толстые, окружающие их стены, сделанные из какого-то прозрачного материала.
Она стала членом миниатюрного социума размещенного в крохотной окружающей среде, которую они по своему желанию не могли ни покинуть, ни изменить. Какими могли быть отношения в таком социуме, в таком маленьком, крепком, круглом, прозрачном мирке?
И каковы могли бы быть последствия этих отношений для нее лично?
Брюнетка внезапно пришла в состояние крайнего испуга. Что если она окажется изолированной от остальных, или они будут ею пренебрегать? Что если это маленькое животное станет, если можно так выразиться, его фавориткой? Как это сможет повлиять на ее планы, на ее роль в этом крошечном пространстве? Здесь был один единственный мужчина, и две женщины. Не должна ли она, так или иначе, конкурировать за его расположение?
В этот момент она, кажется, заговорила с ним, но в ответ получила только его улыбку, которая явно смутила девушку, после чего она с несчастным видом отпрянула к стене, и на какое-то время замерла, наблюдала за маленькой блондинкой, и ее мягким, розовым языком, танцевавшим по колену мужчины.
Она почувствовала, что возбуждается и, похоже, снова что-то сказала Тэрлу Кэботу, чем явно вызвала его недовольство, поскольку его ответ, судя по выражению лица, был довольно резким. Это снова заставило ее в расстройстве отступить. Наверное, ни один мужчина не разговаривал с нею подобным способом.
Тогда она пустила слезу. Но Тэрл продолжил откровенно игнорировать брюнетку.
Немного позже, девушка, кажется, сказала ему что-то еще, но он только неопределенно пожал плечами. Видимо она попыталась настаивать или даже умолять его, но он просто отвел взгляд.
Ее щеки были мокры от слез. Ею были недовольны? Никогда прежде с ней не происходило ничего подобного.
В тот момент она ясно поняла, возможно, как никогда прежде, за исключением своих снов, чем была ее женская сущность перед мужеством самца, что она, в конечном счете, была всего лишь самкой, и что ей, если она хотела выжить, лучше всего вести себя как самка ведет себя перед самцом.
Брюнетка была поражена, внезапно осознав, что рядом с ней был доминирующий самец. Никогда прежде не приходилось ей ощущать на себе мужского доминирования, и вот теперь она это ощутила.
Он правил в контейнере, или мог править, если бы пожелал.
Должно быть тогда же, ей стало ясно, что она запросто могла быть изолирована, исключена, что ее положение в их крошечном мирке могло стоять на грани катастрофы.
Что, если ее не будут кормить?
И спустя некоторое время, брюнетка, прикрывая груди, насколько это возможно, одной рукой, протянула другую, и взяла Тэрла Кэбота за руку. Не сводя с него глаз, она робко подтянула ее ко рту и, склонив голову, лизнула его ладонь, возможно, ощутив привкус той студенистой массы, которая еще недавно там была. Испуганно взглянув на мужчину, она снова покорно опустила голову и принялась вылизывать его ладонь.
Могла ли она, делая это, начать постигать саму себя? Была ли это она, кто вел себя так? Странно, но она почувствовала разгорающееся в ней сексуальное возбуждение.
Она пыталась понравиться самцу.
Как отреагировали бы мужчины, с которыми она была знакома в своей прежней жизни, и к которым она относилась с такой прохладцей, с таким презрением и снисходительностью, которых она обычно презирала, унижала и отвергала, которых она считала существами низшего сорта, на которых смотрела свысока, как надменная начальница, увидь они ее голой, трясущейся от страха, деградировавшей до того, что пытается понравиться самцу? Разве они не закричали бы от радости, возможно, сдергивая с себя свои ремни, чтобы использовать их вместо плетей?