К этому моменту очнулась и брюнетка. Нетвердо подняв голову, она сквозь прозрачную стенку контейнера посмотрела в сторону коридора, и тут же схватилась руками за голову. Ей глаза, широко распахнутые от ужаса, казалось, вот-вот выскочат из орбит. Раздался ее пронзительный протяжный вопль, резко оборвавшийся, поскольку англичанка упала в обморок.
Тэрл Кэбот, раздраженно, ногой, столкнул ее к основанию контейнера, освобождая себе путь. Сейчас она была бесполезна. К тому же женщина. Причем, хотя и свободная, подумал Тэрл, но ничем не лучше рабыни. Правда, ее приятные формы должны были принести хорошие деньги. Она прекрасно выглядела бы, свернувшись у рабского кольца, которому она принадлежала.
Пусть они прячутся за спинами мужчин, усмехнулся он про себя, чей собственностью они, по сути, являются, и кому они обязаны своими жизнями.
Неужели они этого, действительно, не понимают?
«Все они рабыни, — подумал мужчина. — Пусть они знают это и стараются, чтобы ими были довольны. Когда они свободны, в них нет честности. Свободные, они бессмысленны и ничего не стоят. Пока она свободны, они — самовлюбленное беспокойство, надменные неприятности, высокомерные раздражители, противные самим себе существа, оторванные от своей биологии и от самих себя, недовольные, жалкие, несчастные, бросающиеся на всех, кого видят вокруг, разочаровавшиеся в жизни и даже не понимающие причин их собственного недуга. Зато оказавшись в ошейнике, заклейменные и проданные, они весьма хороши. Став объектом покупки и продажи, а также приложения плети, они становятся такими, что их приятно иметь в доме. Они хорошо работают, а от их горячих, извивающихся тел, можно получить непередаваемое удовольствие, удовольствие даже не приближающееся к пределам кругозора свободных женщин».
И разве кому-то может не понравиться видеть их пресмыкающимися у его ног, беспомощных из-за своих потребностей, жалобно выпрашивающих мужской ласки, единственного, что может притушить пылающие в их животах рабские огни?
Нам не стоит слишком пренебрежительно думать о брюнетке. Следует вспомнить, что она была с Земли, где окружавшая ее действительность, воспитание, образование и среда, никак не могли подготовить девушку к той ситуации, в которой она оказалась, и которая настолько отличалась от всего, к чему ее приучили. Также, мы должны понять, что она была слабой и была женщиной. К тому же, она никогда в жизни не видела кюров.
Блондинка, взволнованная, взбудораженная, стучала кулаками по прозрачной стене.
«Эх, если бы только у меня оружие», — думал про себя Тэрл Кэбот.
Но еще больше его поразило само появление кюров здесь, на Тюремной Луне.
Что им здесь понадобилось? Чего они хотели?
Были бы прозрачные стены столь же эффективны, столь же непроницаемы для них, как и для узников контейнера?
Разумеется, у кюров не было никаких ключей или кодов для вскрытия этих надежных узилищ.
Зато у них было оружие, конечно, и если оно могло прожигать стены и разрывать сталь, делать двери там, где их не было, почему они должны были волноваться по поводу какой-то там прозрачной стены.
Однако в чем был их интерес?
Неужели они не понимали, что могли запросто погибнуть при разрушении тюрьмы, сожженной в пепел или расплавленной до состояния кипящей жидкости?
Одно из гигантских, косматых существ подошло к краю контейнера и всмотрелось внутрь.
Блондинка снова принялась молотить в стену, нетерпеливо повизгивая.
Челюсти животного открылись, открывая устрашающие клыки.
«Он одержим убийством и голодом, — заключил Кэбот. — А мы для его вида — еда».
Блондинка продолжала издавать нетерпеливые звуки.
Для Кэбота, в то время, выражение лица животного казалось не больше чем отвратительной гримасой, но это было не так. Позже он узнал, что такое движение рта, демонстрация клыков таким способом, без прижатия ушей назад к голове, без предупредительного рычания, не было признаком враждебности. По-своему это скорее было, выражение узнавания, радости. Полагаю, что это можно было бы сравнить с улыбкой, если, конечно, это не покажется кому-то слишком абсурдным. Но, в конце концов, разве человеческая улыбка по-своему не подобна этому? Разве это не демонстрация зубов, способ сказать: «Я могу укусить тебя, порвать, но не буду, потому что Ты мне нравишься»? Разве это не своеобразное поведение угрозы, отменяемой в качестве признака доброй воли и, возможно, даже привязанности?