То, что она считала отключением электричества, оказалось совсем не тем. Два щелчка теперь задавали ритм ее дням. Свет, день. Тьма, ночь. Между ними — ничто; в этой непоколебимой механике не было никаких изменений. Джули представляла, как Траскман нажимает выключатель, играя с ней, как ученый с подопытным кроликом. Ее мучитель контролировал все, даже ее отдых. Не случайно он забрал у нее часы, он хотел, чтобы она потеряла счет времени. Для него она была как персонаж из его романов, над которым он имел абсолютный контроль.
В конце концов, темнота оказалась даже хуже, чем постоянно включенный свет. Она означала ничто. Джули ослепла, не могла ориентироваться в пространстве, почти отрешилась от себя. Ей оставалась только кровать, ее плот посреди океана. Часто, после часов, проведенных в беспокойном переворачивании, шум вентиляционной системы усиливался до такой степени, что пронзал ей барабанные перепонки. А когда она засыпала, измученная, всегда раздавался тик-тик, все громче и громче, вырывающий ее из этого мимолетного покоя.
За исключением периодов сна, эта бесконечная ночь была тюрьмой в тюрьме, отвратительным психологическим страданием, в котором ее единственным желанием было не освобождение, а возвращение света. До такой степени, что в этом лимбо ей казалось, что голоса шепчут ей, что смерть похожа на то, что она переживает. Поэтому, когда лампочка наконец загоралась, Джули почти хотелось кричать от благодарности. Страшные голоса умолкали. Даже в заключении, даже в плену, даже если ничто в этих стенах не могло заменить солнце, этот свет приносил тепло и жизнь. И так Джули поняла, что с помощью простой кнопки, не прикасаясь к ней, не приближаясь к ней, Траскман обладал над ней безграничной властью. Как вирус, он разрушал ее изнутри.
Она больше не ощущала, как проходят часы. Дни казались ей все короче, и ей казалось, что она спит больше. Поэтому она попыталась вести счет дням. Не привлекая внимания, во время завтрака она начала отрывать кусочек мякиша от круассана и скатывать его в ладони. Затем каждое утро она прятала его на полу, в пространстве между стеной и кроватью.
Каждый шарик отдалял ее от родителей. Она постоянно пыталась представить, чем они занимаются. Какова их жизнь после ее исчезновения. Они неустанно сопровождали ее в ее печальной повседневной жизни. Они и Калеб Траскман. Но все остальное постепенно исчезало. Однажды она несколько минут не могла вспомнить название своей школы.
Постепенно ритуалы заполонили ее жизненное пространство. После каждого приема пищи она ходила по комнате, утром в одну сторону, днем в другую. Ей нравилось легкое трение линолеума о подошвы босых ног — она знала наизусть звук своих шагов в зависимости от того, где она находилась в комнате. Она считала газеты от пола до потолка, справа налево. Всегда закрывала крышку унитаза после того, как спускала воду, идеально застилала постель и каждый день бросала свой комбинезон в прямоугольник рядом с входом. На следующий день ее всегда ждала чистая одежда. Иногда она задавалась вопросом, живет ли в этом доме кто-то еще, кроме Траскмана. Когда они познакомились, он рассказал ей, что его жена больна и уже много лет находится в психиатрической больнице. Может быть, уборщица? Садовник?
Вечером, когда гас свет, она перестала сразу ложиться спать. Она бродила по комнате вслепую. Сначала она натыкалась на предметы, но потом научилась передвигаться, как днем. Она начала разговаривать со стенами, повторяя, что должна уехать оттуда, иначе сойдет с ума. Она говорила, что не будет пытаться сбежать. Она знала, что он где-то там, и надеялась, что он ее слышит.
Когда она слышала, что приближается время еды, она садилась на край кровати, слегка наклонившись к полу, с одной ногой впереди другой, как будто готовая к прыжку. Как только она чувствовала движение у двери, она бежала к ней. Однажды она увидела его руку. Другой раз она почти коснулась его пальцев, прежде чем дверь закрылась, едва не защемив ей руку. Она становилась все быстрее и нашла оптимальную траекторию: по диагонали до коридора, отскок от стены, не тормозить и сохранить максимальный импульс для трех последних шагов... Но Траскман становился все быстрее.
Иногда она бросалась к дыркам в поролоне. Она лежала на кровати, мылась или делала вид, что писает, и вдруг, быстрая как молния, бросалась к ближайшей дырке. Однажды, только один раз, она увидела, как дырка закрылась. - Я поймала тебя, — воскликнула она. Она испытала какую-то непонятную эйфорию. Придумывать стратегии, чтобы улучшить бег, заманить его в ловушку, поймать: так она пыталась избежать своего мучения.