– Макс, почему мы живые? – требовательно спросил Мелифаро. – Нас ведь жаба раздавила…
– Если уж жаба, то не раздавила, а задавила, – машинально поправил его я. – Вот уж не думал, что это может быть смертельно!
– Макс, ты в порядке? – озабоченно спросил Мелифаро. – Метешь невесть что… Слушай, я совершенно уверен, что эта дрянь нас расплющила! Она же упала прямо на нас, а весу в ней…
Он умолк, очевидно, прикидывая, сколько именно могло весить чудовище.
– Весу в ней до хрена, – согласился я. – Но у меня, хвала Магистрам, ничего не болит. Руки и ноги действуют, все пальцы шевелятся, голова крутится, я уже проверял. Думаю, я даже встать могу. Но пока не очень хочу, если честно. Чувствую себя так, словно только что проснулся.
– Я тоже, – согласился он. – Но я уже заметил, что мы находимся не на берегу того грешного водоема. Мы в каком-то закрытом помещении, только я никак не могу понять, что оно собой представляет. Вроде просто комната, но без мебели.
– Сейчас разберемся, – неохотно пообещал я. С трудом поборол несвоевременный приступ лени, сел и огляделся по сторонам.
Мы действительно оказались в закрытом помещении, объективно говоря, довольно просторном. Хотя, конечно, по сравнению с моей гостиной в Мохнатом Доме оно казалось почти убогой клетушкой. На стенах висели какие-то картины, но я никак не мог сфокусировать зрение, чтобы как следует разглядеть начинку окружающей нас темноты.
– Макс, мне это все не нравится, – гнул свое Мелифаро.
– Мне тоже, – согласился я. – Причем с самого начала. С другой стороны, было бы гораздо хуже, если бы мы оказались не живыми, а мертвыми, правда?
– Ох, Макс, что-то здесь не так, – упрямо вздохнул он. – Ладно, давай отсюда выбираться! А если выбираться некуда, хоть осмотримся и попробуем понять, куда попали.
Я встал, подошел к стене и щелкнул выключателем. Помещение залил ровный рассеянный свет. Мелифаро растерянно заморгал, озираясь по сторонам. А я подошел к дальней стене и уставился на висящую там картину – совсем небольшую, в скромной раме.
На первый взгляд она напоминала детский рисунок, но уж мой-то взгляд нельзя было назвать «первым». Моя юность прошла в комнате, стены которой были обклеены репродукциями Алексея фон Явленского. Один из любимых художников; я, помнится, все мечтал когда-нибудь поглядеть на оригиналы. И вот, пожалуйста…
– Знаменитая «Принцесса с белым цветком», – вздохнул я. – Вот уж не гадал… Наверное, мы все-таки умерли и попали в рай. Вот только я не понимаю: почему ты попал в мой рай, а не в свой собственный? Что скажешь в свое оправдание, дружище?
– Макс, прекрати ломать комедию! – потребовал Мелифаро. – Если ты хоть что-то понимаешь – объясни, если нет – так и скажи. Мы что, попали в тот Мир, где ты родился?
– Похоже на то, – я пожал плечами. – В тот Мир или в его искусную имитацию… Во всяком случае, фон Явленский – мой, с позволения сказать, земляк, а на этой стене висит его картина, и пусть разразит меня гром, если это не подлинник!
Гром меня не разразил, из чего можно было сделать вывод, что я имею полное право претендовать на гордое звание магистра искусствоведения.
– Ну-ну! – обреченно вздохнул Мелифаро. Поднялся и подошел ко мне. – Ну да, ничего картинка, – вежливо сказал он, не слишком обременяя себя созерцанием «Принцессы». – Ну, если этот Мир, как минимум, очень похож на твою родину, может быть, ты скажешь, где мы сейчас находимся?
– Скорее всего, в музее, – ответил я. – И я, кажется, даже знаю, в каком именно. Я, видишь ли, в свое время интересовался, где хранится фон Явленский, чтобы посмотреть при случае… Но не думаю, что это имеет большое значение: та кошмарная жаба явно была из какого-то совсем иного Мира. Да и Джуффин говорил, что Лабиринт Мёнина соткан из обрывков разных Миров, так что вряд ли мы здесь задержимся, хотя… Заранее, конечно, никогда не скажешь.
– Вот именно, – веско поддакнул Мелифаро. И сочувственно заметил: – Знаешь, Макс, кажется, смерть не пошла тебе на пользу. Ты скверно выглядишь. Ты уверен, что с тобой все в порядке? Имей в виду, я в свое время немного учился знахарству, к тому же ни за что не упущу возможность вдоволь поизмываться над твоими телесами.
– Спасибо, дружище, – улыбнулся я. – Но я в порядке, а рожа у меня всегда со сна припухшая, как с похмелья. Ничего удивительного, что после смерти она тоже выглядит не лучшим образом!
– Нет, не припухшая, – серьезно возразил мой друг. – Но что-то с ней явно не так, только я не могу понять, что именно.
– Зато тебе следует умирать почаще, особенно перед свиданиями с красивыми девушками, – усмехнулся я, разглядывая его озабоченную, но излучающую полное физическое благополучие физиономию. – Ты даже помолодел вроде… Или это освещение здесь такое удачное?
– Вот! – торжествующе и в то же время почти испуганно выпалил он. – Я понял, что именно с тобой не так. Ты выглядишь старше, чем обычно, только и всего.
– Ничего хорошего, конечно, – равнодушно заметил я. – Но если учесть, что я не собираюсь на тебе жениться, все в порядке!
– Ох, Макс, в порядке ли? – недоверчиво протянул Мелифаро.
Куда только подевалось его обычное счастливое настроение, ради которого я с таким удовольствием терпел этого, в сущности, невыносимого парня?! Но тогда я не обратил на его замешательство никакого внимания: все происходящее было настолько необычно, что насупленные брови моего спутника казались мне слишком незначительным происшествием.
– Ладно, – вздохнул я. – Фон Явленский тебе не по вкусу, по лицу вижу. Но от культурологического диспута, переходящего в дружеский мордобой, пожалуй, воздержимся. Идем, не век же тут топтаться…
– Вот эта картинка вроде ничего – забавная, – нерешительно заметил Мелифаро, указывая на знаменитый автопортрет Отто Дикса с грудастой музой. – Только женщина какая-то… Слишком уж страшненькая, хотя сиськи у нее очень даже ничего! – откровенно добавил он. – Это ее для смеху так нарисовали?
– Считай, что для смеху, горе мое! – вздохнул я. – Пошли уж!
По правде сказать, меня одолевали прескверные предчувствия, но я старался казаться бодрым и жизнерадостным. Интересно, насколько достоверно у меня это получалось?
Только распахнув дверь, которая, по идее, должна была вести в следующий зал, я начал постепенно понимать законы этого причудливого пространства. Кажется, оно действительно представляло собой своего рода лоскутное одеяло, сшитое из кусочков разных Миров, и кусочки эти были слишком малы, чтобы позволить путешественнику подолгу оставаться в одном мире.
С моим персональным опытом путешествий между Мирами было нетрудно догадаться, что для перемещения из одного «тупика» Лабиринта в другой следовало открыть дверь – знакомая технология.
Там, за дверью, нас ждал полумрак влажной ночи, разбавленный добрым десятком маленьких тусклых лун, бледных, как непропеченные оладьи. Земля была укрыта неким подобием снега: белая масса под нашими ногами казалась хрусткой и податливой, но температура воздуха явно превышала нулевую отметку. Да и сам «снег» был теплым – я узнал это, когда любопытство заставило меня присесть на корточки и погрузить в него пальцы.
– Опять ты все вокруг щупаешь, чудище! – буркнул Мелифаро. – А если бы оно обожгло тебе руки?.. Или это тоже кусочек того Мира, где ты родился?
– Вряд ли, – вздохнул я. – В моем Мире всего одна луна, да и снег у нас холодный, а тут… Какая-то манная каша, честное слово!
– Что за каша такая? – без особого любопытства поинтересовался Мелифаро.
– Лучше тебе этого не знать! – усмехнулся я. Посмотрел на его сердитую рожу и великодушно расстался с очередной маленькой тайной: – Просто еда. Это довольно сытно, но не слишком вкусно. Идеальное орудие ежедневной пытки для детей.
– А-а… – разочарованно протянул он. – Ну что, пойдем понемногу? Только я тебя умоляю: веди себя осторожнее, ладно? Все-таки я не Джуффин и даже не Лонки-Ломки с его всемогущими ручками – если случится какая-нибудь пакость, вся надежда на тебя!
Я не стал говорить ему, что надежда – глупое чувство. Особенно та, которая вся на меня…