— Почему Расскажете? «Если не секрет конечно», —спросил я, уже догадываясь, что за история стоит за этими словами.
— Да нет тут никакого секрета, — он пожал плечами, будто речь шла о пустяке. — Работал на род Еартханд. Дочь главы семьи возжелала меня в свою постель. Я отказал. Тогда она сочинила сказку для отца.
По нему было видно, что эти воспоминания причиняют боль. Сколько бы времени ни прошло.
— Он, конечно, не поверил ей до конца... Но и назвать любимое чадо лгуньей не решился. Проще было вышвырнуть повара, чем ссориться с любимой дочкой.
Он плюнул в сторону, будто хотел выплюнуть само воспоминание.
— А потом эта стерва пустила слух, будто я ворую и плюю в котлы. С тех пор никто из знати даже близко не подпускает к своей кухне.
В его словах не было просьбы о жалости — только холодная констатация факта.
— Если передумаете брать меня — пойму.
Я рассмеялся — резко, почти грубо.
— Мне чхать на род Еартханд.
Хотя внутри всё во мне скривилось.
Опять они. Сначала Каменикус, потом Агатис. Словно само мироздание подталкивает меня к ним, будто у нас давние, неоплаченные счёты. Я их уничтожу если случится война — в этом нет сомнений. Но не сейчас. Сначала нужно нарастить силу. Раскачать источник, отточить заклинания, завоевать вес в обществе... Тогда уже можно будет раздавить зажравшихся аристократов, как перезревший плод.
— Зря вы так легкомысленно, — предупредил Мирко. — Они могущественны.
— Я сказал, что сказал. — Мои пальцы непроизвольно сжались, будто уже ощущая горло представителя ненавистного рода. — Тебе работа нужна или нет?
Мирко усмехнулся — впервые по-настоящему.
— Будь я дураком — отказался бы.
— Тогда пошли.
Возвращение в зал встретило нас ароматами свежеприготовленных закусок.
«Не зря просил не усложнять», — отметил я про себя, пробуя предложенные блюда. Практически всё оказалось достойным — руки у этих людей помнили своё ремесло.
— Теперь важное, о том, кто, где и как будет работать, — заговорил я, чеканя каждое слово, заставляя всех замолчать. — Каждый из вас возглавит отдел, но помните — отвечать за проступки подчинённых будете именно вы.
Медленным шагом я повёл их по просторной кухне, указывая длинными пальцами:
— Здесь будет происходить чистка продуктов, там — мойка посуды. Этот угол — для обработки овощей, те котлы — для жарки, те — для паровой бани и так далее.
Моя тень, удлинённая светом магических светильников, ложилась на стены, будто второе, более грозное существо.
— Работать будете парами — день и ночь. Позже к вам добавят ещё по паре помощников, чтобы была возможность отдыхать.
Мой взгляд остановился на Оливьера:
— А он будет стоять над всеми.
Майя, всё это время молчаливая как ночь, лишь методично записывала распоряжения в свой кожаный блокнот, отмечая кто, где и зачем.
— Теперь о важном для вас, то есть плате за труды ваши, — я позволил себе едва заметную ухмылку. — Все — по двадцать золотых в месяц. Тебе же, Оливьера, — двадцать пять.
В зале пронёсся сдержанный шёпот восторга.
— Но помни, — я встал рядом с ним и навис над ним, — если для них три проступка — изгнание. Для тебя — два.
Радостный гул нарастал, пока не превратился в нестройный гомон. Я терпел минуту, потом ещё одну — мои пальцы начали постукивать по столу. Мысленно дал себе слово, что, если ещё минуту не заткнутся, разгоню всех к чертям собачьим.
Только когда Мирко, заметив моё состояние, рявкнул: «Тише! Господин не договорил», — в зале воцарилась мёртвая тишина.
— Есть желающие отказаться? — задал вопрос, обводя всех взглядом.
Ответом стал дружный смех.
— Видимо, нет. Тогда — к клятве.
Я сделал паузу, наблюдая, как у некоторых дрогнули веки.
— Произносить будем по очереди.
Кто-то робко попытался возразить: «Но это же...»
— Вы что думали? — я резко перебил, напоминая, что не стоит со мной шутить или относиться ко мне панибратски. — Большие деньги без большой ответственности? Так не бывает. Тем более вас всех предупредили заранее.
Я достал из сумки древний свиток с клятвой.
— Ну что, мои будущие повара... Проверим, насколько крепки ваши души.
Первым шагнул вперёд, конечно же, новый повелитель кухни — Мирко Оливьера. Его голос, низкий и твёрдой, разрезал тишину зала, когда он произносил слова клятвы: