Мраморный стол, за которым мы сидели, так и сверкалстолько на нем было серебряных чайных приборов, вазочек, тарелок и корзиночек для фруктов, печенья и конфет. Синьора Кампилли непрерывно меня угощала. Во всем, что касается питья и еды, она была очень любезна. Но когда от семейных дел мы перешли к вопросам общего порядка, она повела разговор в еще более неприятном тоне. В библиотеку Ягеллонского университета поступает немного эмигрантской прессы. Знакомые в Кракове и не в Кракове рассказывали мне кое-что о своих спорах с поляками, живущими на чужбине. Поэтому мне были известны их аргументы, взгляды и тон, с теми или иными оттенками, неизменно, однако, ставивший людей, приезжающих из Польши, в положение обвиняемых, ибо поляки-эмигранты осуждали все огулом. Хотя я ни словом не обмолвился о положении у нас в стране, Кампилли, видимо, с первой встречи понял, что я доброжелательный гражданин своей страны, и поделился своим впечатлением с женой, - и вот теперь, еще до того как я что-либо высказал на эту тему, в ее словах, адресованных мне, зазвучали едкие намеки. Еще до приезда сюда у меня голова распухла от горячих дискуссий, в которых у нас участвовали все поголовно.
Сердце мое раздирали противоречия. Вероятно, поэтому, чем настойчивее синьора Кампилли распространялась о наших делах, тем менее я склонен был согласиться, что со своей предвзятой точки зрения она элементарно, по-своему, права; меня прежде всего раздражало то, что она рассуждает о Польше, как слепой о красках. Вначале я возражал, стараясь при этом скрыть раздражение. Мне очень не хотелось восстанавливать ее против себя.
Отец мне говорил, что она оказывает влияние на мужа и вообще пользуется авторитетом в своей среде. Зная мою слабость к точной информации и мою объективность, отец просил меня соблюдать величайшую осторожность в этом отношении, поскольку тот мир, куда он меня посылал и где я должен был уладить его дело, верит, будто правда известна только ему. К счастью, синьор Кампилли пришел мне на помощь. Он сказал, улыбаясь:
- Все приезжающие из Польши немножко заражены. Они не такие, как мы, и не те, что были.
- Не нее, - возразила синьора Камиилли. - Например, лани Весневич, мать моего зятя, - пояснила она мне, - - гостившая у нас весной. Я раньше не была с ней знакома, но уверена, что эта женщина осталась такой, как была.
- Я говорю о молодежи. - заметил Камнилли.
Они еще некоторое время спорили. Видимо, у них бывало много приезжих из Польши, по преимуществу принадлежавших к бывшей помещичьей среде или к католическим организациям.
Одни, по терминологии синьора Калшилли, полностью зараженные, друше в меньшей степени. Во всяком случае, перевес был не на сторож: тех, кто нисколько не изменился.
- Признаю, что это гак, - согласилась синьора Кампилли. - Попросту ваши власти выпускают sex, кого считают надежными.
Разве же это нс правда?
- Оставь его в покое! - -Кампилли явно надоела эта тема. - Люди меняются. Наступят другие времена, и они снова изменятся. - 1ут он взглянул на часы и сообщил:-Шесть.
Синьора Кампилли встала. Она извинилась передо мной: ей уже пора ехать на заседание благот верительною общества. Мы вместе вышли в холл. Здесь выяснилось, что хозяйку дома отвезет лакей, который на этот раз был не в полосатой и не в белой куртке, а в серой с позолоченными пуговицами. Синьор Кампилли оставался дома и задержал меня. Мне стало неприятно, потому что сделал он это по знаку жены, не ускользнувшему от моего внимания. Я догадался, что ей не хочется со мной ехать или показываться на людях рядом со мной. Она предпочла подать мужу знак, вместо того чтобы, не глядя на меня, сесть в машину и уехать. Однако получилось еще неприятнее.
Мы перешли в кабинет. Кампилли понял, какие чувства я испытываю. Я сразу это заметил. Тон его стал еще более сердечным. Но во время первой беседы мы уже сказали друг другу все, что могли сказать, и теперь разговор не клеился. К счастью, мне на помощь пришел отец де Вое, вернее, мой утренний визит к нему, о котором я и принялся рассказывать.
- Ах, значит, он тебя сразу принял, - оживился Кампилли.
Он еще больше обрадовался, узнав, что я разговаривал с де Восом почти два часа.