- Мне не хотелось бы причинять вам беспокойство, - сказал я. - Право, вы слишком добры.
- Чепуха. Дом стоит пустой. Ты у нас поселишься.
Я полез в карман за деньгами, которые в свое время дал мне Кампилли. Они по-прежнему лежали в том самом конверте, в котором он мне их вручил, правда, не все, потому что какую-то часть я уже истратил. Кампилли возмутился, поняв, что я собираюсь их ему возвратить.
- Ты шутишь! - воскликнул он. - Что с того, если ты теперь не будешь платить за квартиру? Деньги тебе понадобятся. Хотя бы на еду. Ведь, кроме первого завтрака, тебе придется столоваться в городе. Так же, впрочем, как и мне, потому что кухарка вместе с моей женой в Остии.
- Поверьте, я и в самом деле не знаю, как мне вас благодарить!
- Пустяки! Совершенные пустяки. - Помолчав, он добавил другим голосом, немножко встревоженно:-У меня только одна просьба. Или, вернее, совет. Я не касаюсь того, был ли ты в прошлое воскресенье на мессе. В будущем лучше не пропускай! В особенности пока живешь у нас. Ты мне обещаешь?
- Со всей охотой!
- Отлично. А теперь еще одна мелочь: не рассказывай в своем пансионате, что переезжаешь к нам. Пани Рогульская и пан Шумовский люди очень почтенные, однако мы не поддерживаем с ними светских отношений. Тем более с пани Козицкой или паном Малинским. Понятно, что они немножко косятся на мою жену.
Для чего раздражать их еще и тем, что двери нашего дома раскрылись перед тобой, едва ты очутился на римской земле.
Эмигрантская судьба очень печальна. Комплексы! Обиды! Оскорбленное самолюбие! Моя жена полька, мой зять поляк-это верно. Не можем же мы, однако, допустить, чтобы нам на голову свалился весь этот мир обездоленных. Увы!
Он проводил меня до калитки.
- Заплати им за несколько дней вперед. Скажем, за три дня.
И возвращайся сюда к пяти. Я помогу тебе здесь расположиться.
Письмо ты взял?
- Взял.
- Ну, теперь поспеши в Роту.
Полчаса спустя, уже не стучась, помня, что эбеновые двери Роты в палаццо Канчеллерия открыты, я нажал красивую, медную, до блеска натертую дверную ручку. Тот же самый служитель точно так же сосредоточенно вкладывал в большие конверты синие выпуски каких-то изданий. Он поднял голову, поглядел на меня и сразу узнал.
- Монсиньор уже ушел, - сообщил он и вернулся к своему занятию.
- Я с письмом.
- Положите, пожалуйста, сюда. - Он дотронулся до конвертов, лежавших на столе, за которым он работал. - Я передам.
- Я хотел Ри отдать письмо секретарю монсиньора. Мне так сказано.
- В таком случае, - он мотнул головой, указывая через плечо, - первая дверь налево.
XII
Меня принял невысокий молодой священник. Отвечая на мое приветствие, он встал из-за стола, заваленного папками.
Должно быть, священник был близорук. Его глаза за сильными толстыми стеклами производили странное впечатление: они казались огромными и слегка деформированными. Когда я подошел поближе и он смог убедиться в том, что меня не знает, священник сел. Я протянул ему письмо.
- Монсиньору Риго, - сказал я и добавил:-В собственные руки.
Он поднес концерт к глазам и проверил фамилию. Кажется, мое замечание задело его.
- Письма, адресованные монсиньору Риго, - пояснил он, - попадают к монсиньору Риго. - Потом он спросил:-Вам угодно в связи с письмом выразить еще какие-либо пожелания?
- Нет, больше ничего, - ответил я.
- В таком случае-все.
Я вышел из комнаты. Сбежал по лестнице. На втором этаже я остановился. Опершись на балюстраду, я поглядел на широко раскинувшийся монументальный внутренний двор. Сегодня ничто мне не мешало им восхищаться-ни страх, угнетавший меня вчера, когда я шел к монсиньору Риго, ни радость, заполнившая меня, когда я от него возвращался. Мощь и гармония двора, этого шедевра эпохи Возрождения, теперь целиком захватили меня. Я нагнулся еще ниже. Двор был заставлен автомашинами. Те, что поменьше, - светлые, серые, а побольше-черные. Первыми пользовались лица светского звания, вторыми-духовенство, вернее, различные сановники курии и важные прелаты. Как раз из такой большой длинной черной машины вышел монсиньор Риго. Я сразу его узнал и оторвался от балюстрады, чтобы не стоять спиной к лестнице, которая вела в канцелярии Роты. Но монсиньор направился в угол двора к небольшой двери и отворил своим ключом. Там находился очень маленький лифт; вероятно, лифт большего размера нельзя было вмонтировать в стену ввиду технических трудностей или архитектурной ценности здания.
Увидев монсиньора Риго, я обрадовался. Его секретарь произвел на меня впечатление человека, способного растеряться от обилия бумаг, особенно если вспомнить, как был завален папками и документами стол, куда он бросил мое письмо. Теперь я был уверен, что он не успеет забыть о нем и передаст монсиньору.