— Куда ты запропал?— спросил он, как спрашивают, чтобы заполнить неловкую паузу.
Один Ваня Дужкин смотрел на меня в упор, с холодным, немигающим любопытством.
Что-то здесь произошло, перед самым моим приходом. Было смешно, что ребята пытаются от меня это скрыть, но я не хотел расстраивать их игру. Я только спросил, не нагрянула ли к нам профкомовская комиссия проверять соревнование по жилбыту?..
Но мне никто не ответил, попросту не успел.
С грохотом и стекольным звоном распахнулась дверь и, едва не касаясь головой притолоки, словно в раме, на пороге возник Якимчук, наш завхоз, или, как именовал он себя в приказах, заместитель директора по хозяйственной части. На складках его хромовых сапог змеились молнии, голубые кавалерийские галифе топорщились, как два слишком низко посаженных крыла. Из щели между косяком и локтем Якимчука, словно из надежной бойницы, выглядывала наша комендант — маленькая бледная женщина с неестественно и зловеще начерненными бровями.
— Вот они, все тут!— крикнула она.— Закона им нету!
Сергей вспыхнул, ринулся что-то объяснять Якимчуку. Но тот, начальственно перебив его на полуслове, сделал шаг вперед:
— Кто здесь староста?
Полковник не спешил с ответом. И пока я пытался уловить связь между моей постелью и вторжением Якимчука, он с особенной бережностью возложил мою подушку на изголовье кровати, одернул и заострил уголки, прищурился, любуясь своей работой, и лишь после этого сказал:
— Ну, я.
— Есть указание,— значительно сказал Якимчук.
Полковник похлопал себя по карманам.
— Вот беда,— сказал он.— А что, ребята, закурить у кого не найдется?
— Есть указание выселить,— повысил голос Якимчук.— Вы что, не слышите, что вам говорят?
— Указание есть, а ума нет,— сказал Полковник, прикуривая: бычок у него все-таки отыскался, — Куда ж выселять, если ночь на дворе? Не к чему было и постель тревожить.
Полковник отвечал негромко, даже как-то вяло. Но я почувствовал, что сейчас произойдет что-то непоправимое, если его не остановить.
— Ты кого... Ты кого же это защищаешь?..— почти испуганно проговорил Якимчук. Голос его тут же, однако, налился угрозой.— Все слышали?.. Прошу запомнить!..— Он огляделся вокруг. Меня он вообще как бы не замечал.
В коридоре, перед открытой дверью, уже собрались студенты из соседних комнат. Я подошел к Полковнику и положил руку на его крутое, отверделое плечо.
— Полковник,— сказал я тихо, — не дури. Было бы о чем говорить...
Полковник наклонил голову и, показалось мне, кивнул и улыбнулся. Нехорошо, странно улыбнулся. Все у него было красным: короткая шея, лоб, уши. Я подержал руку на его плече, под моими пальцами оно опало, расслабилось. Потом я подошел к своей койке и выдернул из-под нее чемодан. Куда я с ним денусь, когда выйду из общежития, я не подумал. Он тяжело свистнул, проехавшись по щербатой половице, и я подумал только, что шагать с ним, набитым рукописями последних лет, будет нелегко. Но выйти на улицу, где лужи, и тьма, и звезды, и пахнет водой и тающим снегом, и больше никогда не видеть Якимчука — какое близкое и достижимое счастье!
Но едва чемодан повис в моей руке, позади оглушительно громыхнуло. Я не сообразил, сразу, что произошло, лишь увидел, как с коротким воем ринулся из комнаты Якимчук и врезался в толпу не успевших расступиться студентов.
Полковник одним пружинистым скачком очутился у двери, захлопнул ее и щелкнул задвижкой.
На полу, перед тем местом, где только что стоял Якимчук, лежала раздробленная табуретка. Под потолком выписывала неровные круги лампочка. Полковник с размаху зацепил длинный шнур.
Мы еще не могли опомниться и смотрели то на Полковника, то на дверь, за которой бушевал Якимчук:
— Вы видели, видели?.. Все видели?.. Это он в меня метил!
Полковник медленно приходил в себя. Он подошел к сломанной табуретке, с угрюмой досадой потрогал ее ногой.
— Как бы не так,— усмехнулся он,— метил... Если бы метил — мокрого бы места не осталось...
— А жаль,— негромко отозвался Дима.— Таких гадов...— У него было такое лицо, словно он сам хотел сделать то, в чем его опередили.
Сергей выругался.
Я опустил чемодан, заметив, что все еще держу его в руке.
Полковник наклонился и, сидя на корточках, шарил под кроватью. Правый глаз он прикрывал сложенной в горстку ладонью: у него выскочил протез. Я хотел помочь, но вовремя вспомнил, что Полковник не любит, чтобы в подобных случаях ему помогали. Однако было что-то несовместимое между этой униженной позой и его яростным, еще не остывшим бунтом. Было что-то несовместимое между этим бунтом и рассудительной, крестьянской, привычной осторожностью этих ребят. Внезапно тугой комок подкатил и застрял у меня в горле, тугой и колючий, и я никак не мог протолкнуть его — ни вверх, ни вниз.