— Тут мы собрали, что нашлось.— Дима выложил на стол аккуратно сложенную пачку денег: пятерки к пятеркам, трешки к трешкам, рубли к рублям.— Немного, но на первое время хватит.
Они все обсудили и приготовили заранее, без меня...
Мы вышли на улицу спустя полчаса. Вместе с нами был Сашка Коломийцев. Комната наша давно уже стала для него запретной территорией, и он постучался тихо, просительно:
— Можно?..— Он остановился на дороге, не решаясь его перешагнуть. Он смотрел на нас так просительно, как будто заранее смирился с тем, что его не впустят.
— Входи,— сказал я.
Не знаю, зачем он пришел. Он не объяснил, а мы не спрашивали, занятые своим разговором. Когда мы собрались выходить, он выскочил и вернулся уже в пальто.
На улице был туман, силуэты домов казались разбухшими, деревья и телеграфные столбы внезапно вырастали из сырой мглы. Мы шли быстро, переговариваясь короткими незначащими фразами. Грязь чавкала у нас под ногами, плескалась вода. Мало-помалу ко мне вернулось то настроение, с которым я возвращался в общежитие.
— Здесь,— сказал Полковник и остановился. Перед нами было парадное двухэтажного дома.
Я не помнил, чтобы ребята предупреждали меня о Варваре Николаевне, о том, что она хочет меня увидеть,— может быть, сказано об этом было вскользь, или я просто прослушал.
— Мы подождем,— сказал Полковник,— Ты не долго.
Миг расставанья всегда тяжел для меня, в нем есть что-то от приговоренности к смерти.
— Нет,— сказал я,— не к чему ждать меня, ребята.
Они поняли, мне не пришлось долго уговаривать их.
— В два двадцать,— сказал я.— Или в крайнем случае — в три сорок,
— Лучше в два двадцать,— Полковник помолчал.— И не суйся, не торчи слишком на виду. Так где-нибудь, в стороночке, на перроне...
— Ничего,— сказал я.— Не такая уж я важная птица.
— Помнишь Борискова?— сказал он.
Я помнил, как и все мы, не столько Борискова, сколько факт, с ним связанный: на первом курсе, когда мы еще не успели привыкнуть друг к другу, спустя месяц после начала занятий он был арестован — замкнутый, неразговорчивый парень в больших роговых очках. За что — этого мы не знали.
— Ну, будь,— отрывисто проговорил Полковник. Он быстро, крепко сжал мою руку и уступил место Диме.
— Ребята...— глухо, ни на кого не глядя, заговорил вдруг Сергей,— ребята, но ведь когда-нибудь это кончится. Должно кончиться. Ведь когда-нибудь мы станем рассказывать — и нам не поверят! Понимаете, не поверят! — Он смотрел в темноту, будто и в самом деле увидел там что-то.
— Не бойся,— загадочно усмехнулся Полковник,— поверят...
Мы обнялись с Рогачевым.
— Добролюбов!— Я похлопал его по сутулой спине.
Он не ответил на мою шутку и серьезно, без улыбки, заглянул мне в глаза.
Потом я простился с Сергеем.
Сашка Коломийцев украдкой сунул руку мне в карман.
— Клим,— умоляюще зашептал он,— Клим... Тебе пригодится, а мне зачем?.. Я сегодня, по переводу...
Он отскочил, как уколотый, когда я протянул ему назад деньги.
— Скажите ему... Полковник, Рогачев... Ему надо, а мне...
Ребята молчали.
Я взял у него две десятки, те, что лежали сверху.
— Клим,— заговорил он торопливо,— если бы ты знал, Клим... Я виноват, виноват, но я не хотел. — Он дышал мне в лицо. Мелкие завитки волос дрожали у него на лбу, выбившись из-под шапки, однако на рафаэлевского ангелочка он уже не был похож, последние месяцы не дались ему даром...
Ребята подождали, пока я войду в подъезд.
Я уже вошел, но подумал, что не передал даже привета Оле Чижик. Я поставил па ступеньку чемодан и побежал обратно.
— Не возвращайся, дурак,— страшным голосом заорал Сергей.
Мне пришлось прокричать издали, чтобы Оле передали привет.
* * *Варвара Николаевна открыла, едва я позвонил.
Казалось, ее не удивил ни мой поздний приход, ни предотъездный вид. Или она сама предварительно сговорилась с ребятами о моем отъезде?.. Во всяком случае, она ни о чем не спросила меня, только, на шаг отступив, оглядела с головы до ног, потом стремительно обняла и расцеловала в обе щеки.
— Клим,— сказала она тихо,— милый вы мой мальчик...
Давно, наверное, с детства никто не называл меня так.
Шел первый час, однако я застал здесь Ковылина и Коржева. Они поднялись мне навстречу.
Рука у Коржева была в крупных старческих венах, маленькая, но необычайно сильная, жесткая, суровая.
И взгляд выцветших глаз был суров и пронзительно цепок.