Я был рад, что не мог быстро закончить: пока эти вопросы копошились у меня в голове, и ответа на них не находилось, всё равно надо было бы тянуть время. В итоге, я решил взять её по-миссионерски, чтобы она тоже участвовала, понимаете? А то, что я из-за всяких мыслей не смог закончить, мне даже на руку. Я наклонился к ней, чтобы прижать к себе, чтобы она всё поняла, помогла мне: сняла штаны или, например, легла сама - мне не хотелось наваливаться на неё и быть слишком грубым. Ну, я наклоняюсь, а она как вскочит и давай удирать.
Думаю, конец мне. Не вернётся же она к нам домой так, как будто ничего не было. Бегу за ней, и мысли проносятся: у этой девочки и так в жизни кавардак, а тут ещё это; может, удавится. Меня вдруг обрадовал этот вариант. Главное - не выпустить её отсюда. Я бежал и кричал: «Прости, остановись... Ты же не знаешь, что делать... И я тоже не знаю... Давай поговорим». - И она остановилась. Говорю, мол, ты в сторону входа бежишь, а выход ближе. И многозначительно так, мол, давай поищем выход вместе. Она согласилась. Но двигались мы молча.
Мы шли абсолютно безошибочно, выход из лабиринта вот-вот уже, а из ситуации выхода нет. Ну, думаю, если этот лабиринт мою душу как в тисках держит, то пусть и тут решает: если попадём в тупик, задушу её. И вот перед нами зелёная стена. Лабиринт всё решил. Не было даже времени собраться с духом, и я подумал: надо просто посчитать до трёх. Раз... Два... Т... «Только не так. Муж Марии, которую я так люблю, изнасиловал меня. Только не так», - она заговорила, и я, конечно, не стал её душить, я очень обрадовался. А она плачет и, наконец, выдаёт то, о чём я с самого начала думал, мол, лучше б ей быть достаточно несчастной и гадкой, чтоб банально переспать с мужем подруги. В общем, она спокойно сняла куртку, расстелила её на земле, приблизилась и поцеловала меня. Я легонько взял её за плечи и говорю: «Спасибо, что ты это сказала. Но нет. Поезжай к нам, собери вещи и возвращайся к мужу». Она ответила, что это невозможно, и вот теперь мне действительно пришлось слушать про её дела. Но пока она рассказывала про эти свои дурацкие проблемы, на фоне всего произошедшего в чёртовом лабиринте они ей показались мелкими, решаемыми, прощаемыми, и она сделала, как я сказал.
3
Я часто думаю, повлиял ли бы этот лабиринт на Марию? Мне тяжело думать, что в чём-то виноват я сам, а не лабиринт. Когда я нахожусь там, мне кажется, что он живой, он говорит со мной, подслушивает мои мысли. Я потом приходил туда и думал о том, как я ненавижу Марию, как хорошо было бы без неё. И моё сердце успокаивается. Но вот я представляю, что она ушла от меня, её нет, и мне становится плохо. И тут же вдруг она опять со мной, но я теперь хочу прогнать её, а уходит - вернуть. Эти картины бесконечно повторялись в моей голове.
Мне определённо необходима была Мария. Но без этой своей необъяснимой свободы, непомерной любви ко всем и всему, без этого своего огромного бога. Мне нужна она, полностью, целиком, без остатка, но только она одна. У всех есть личность, есть душа, заточённая в теле. Её личность в теле не заточена. Так пусть она бросит всё это лишнее. Пусть любит только меня, одного меня, пусть боготворит меня, пусть очеловечится, и я возьму её не с чувством, не с желанием сблизится, причаститься, а со страстью. И я мечтал в этом лабиринте, что она отдаётся не святости брачного ложа и даже не мне, а моему телу, и отдаётся ему с человеческим страданием.
Однажды я представил Марию в ошейнике, и мне стало приятно. Выйдя из лабиринта, я, действительно, купил ошейник с поводком. Я понимаю, это сумасшествие. Но я же не отдал его Марии, я его спрятал, мне просто приятно, что он есть. Мы как две собачки, привязанные к одному колышку. Я бы купил ошейник и для себя, но я и так не собирался убегать. Собаки, ошейники - это, может быть, несколько грубая метафора, но я примерно так и вижу любовь.
А жили мы с Марией как прежде. Вы уже поняли, что я начал часто ходить в лабиринт. Сначала, как я уже сказал, я приходил туда просто поразмыслить, помечтать. В какой-то момент я начал представлять Марию на месте той её подруги, с которой я был в лабиринте: чтобы колени на земле, и рот раскрыт, и чтоб давилась. Потом - на месте той первой девушки: как будто это Мария освобождается от шарфа, как будто её белую грудь я трогаю под свитером, как будто она сопротивляется нашей близости.