Сэцу побледнела так, что даже веснушки у нее почти исчезли. Стараясь не мигать, чтобы сдержать навернувшиеся слезы, она смотрела на мужа. Впервые он так откровенно сказал, что в их отношениях появилась трещина. И как превратно он все истолковывал! Это было неверно, несправедливо, обидно. Но она страдала сейчас не столько от обиды, сколько от сознания, что все ее поведение Выло ошибочным. Она так его любит, так предана ему и так старалась, чтобы не увеличилась эта появившаяся трещина... И все напрасно! Она молчала, сдерживала себя, чтобы не причинить ему горя, не давала воли своей ревности,— этим, оказывается, только больше мучила его! Он предпочитает, чтобы она говорила, чтобы она упрекала его? Что ж, она будет говорить! Она выскажет ему все, что наболело у нее в душе за последнее время. И сделает это сейчас, при его друзьях. Вряд ли когда-нибудь выдастся более благоприятный случай.
Но прежде, чем Сэцу успела раскрыть рот, вмешался Ода и со свойственной ему прямолинейностью сказал:
— Брось, Кидзу, хитрить! Кого ты хочешь обмануть таким мудреным психоанализом? Надеешься оправдать свое бражничанье? Допустим даже, что мы тебе поверим. Давай говорить начистоту: а чем ты оправдаешь другие свои похождения? О них ты умалчиваешь? Скрываешь то, о чем тебе невыгодно рассказывать, и сваливаешь все на жену! Это просто малодушие. Это даже как-то не похоже на тебя.
— Что пить, что гулять — для меня одно и то же.
— Но вряд ли одно и то же для твоей жены! Я уже не касаюсь моральной стороны вопроса, но ты бы об этом подумал просто так, чисто по-человечески. Если ты причинишь жене еще большее горе...
— Знаю, знаю,— закивал Кидзу и, громко смеясь, начал откупоривать новую бутылку.— Тогда Сэцу сможет рассчитывать на тебя.
Сказано это было как будто безо всякой задней мысли, и фраза прозвучала, как незлобивая шутка подвыпившего человека в кругу приятелей. Ода тоже засмеялся, словно бы махнув рукой на Кидзу, и заметил:
— Вот уж действительно: пьяный мелет, что в голову лезет.
А Сёдзо подумал: «Кидзу как будто о чем-то догадывается... А ведь Ода и сам не понимает, что с ним происходит».
Кидзу пристально посмотрел на сидящего рядом Сёдзо и, повернувшись к нему, спросил:
— Скажи, Канно, бывают такие случаи, когда человек после какого-нибудь внезапного потрясения начисто забывает прошлое?.
— Да, иногда это бывает. Такая история случилась с отцом одного моего соученика — он заболел столбняком, бациллы проникли в мозг и поразили центр памяти. Он впал в идиотизм и в течение многих дней совершенно не помнил, что с ним было раньше.
— М-да! Впасть в идиотизм — перспектива не из приятных. А вот если бы просто начисто забыть прошлое — это было бы чудесно! Представьте себе, в какой-то нужный момент вы стираете в своем сознании все свои прежние мысли и представления, все воспоминания прошлого, как со школьной доски стирают запись, сделанную мелом. Ведь мы бы тогда как бы заново рождались! Конечно, лучше всего было бы изменять свои воспоминания. Но, к сожалению, это невозможно, так же как невозможно вытащить их из головы и выбросить. Они въедаются в наш мозг, и уничтожить их можно только вместе с ним. Делаем ли мы что-нибудь, думаем ли, едим или пьем, бодрствуем или спим — воспоминания преследуют нас, как назойливые блохи, от которых не знаешь, куда деваться. Помните рассказ Чехова «Спать хочется»? Помните, как девочка, служившая в няньках, укачивает ребенка и сама начинает засыпать. Но стоит ей только отнять руку от люльки, как ребенок подымает плач. Девочка снова начинает качать, и снова у нее слипаются глаза и безжизненно опускается рука. Но ребенок плачет, она просыпается и опять качает. А ей хочется спать, спать хочется! Тогда она душит ребенка и крепко и сладко засыпает возле люльки с мертвым младенцем. Мне кажется, что такое же чувство великого облегчения испытали бы и мы, если бы нам удалось начисто забыть свое прошлое. Однако наших блох не задушишь. Они бессмертны.