Однако по слишком полной, тугой груди, по желтизне лица — оно было почти одинакового цвета с палевым шелковым шарфиком на шее — и по походке нетрудно было догадаться, что она беременна.
Сэцу спустилась в тоннель, и чудесный ясный и безветренный весенний день, словно порхнув перед глазами, сразу померк.
В тоннеле горели тусклые электрические фонари. На бетонных стенах пестрели рекламы, приглашавшие людей в путешествия и в туристские походы. На плакатах буйно цвели вишни; у турникетов, где контролеры ножницами отрезали контрольные талоны билетов, цементный пол был усыпан тонкими красными полосками бумаги, и они казались опавшими лепестками цветов.
Торико Оба стояла на опушке рощи, уже опушенной молодыми серебристо-зелеными листьями. Между деревьями были протянуты веревки, на них сушилось белье. Прополоскав несколько раз в ведре куски марли, Торико прищепками прикрепила их к веревке. Она еще издали увидела, как Сэцу медленно идет по дороге, пересекавшей пшеничное поле. Захватив пустое ведро, Торико широким шагом направилась навстречу приятельнице, и не успела та войти в ворота, как Торико ее громко окликнула:
— Алло, Сэцу! Не узнала меня?
Вздрогнув от неожиданности, Сэцу подняла голову. Расставшись на станции с мужем, она всю дорогу думала о нем, перебирала в памяти то, что произошло вчера вечером, и сейчас ей показалось, будто кто-то подслушивал ее мысли и вдруг прервал их. Торико, размахивая обнаженными до локтей полными руками с красноватыми кистями, какие обычно бывают у больничных сестер, подошла к подруге и повела ее за собой.
— А я как будто чувствовала, что ты сегодня придешь,— говорила Торико.
В центре больничного двора стояло простое светло-серое здание, с четырех сторон окруженное зеленым газоном. Приятельницы вошли в вестибюль и повернули налево по коридору, покрытому линолеумом. Консультация помещалась в начале коридора, как раз напротив приемного покоя, но Торико повела Сэцу дальше, и они вошли в небольшой, просто обставленный приемный кабинет главврача, которым он почти никогда не пользовался. Сэцу только первую консультацию получила у врача, а дальнейшее взяла на себя Торико.
Усадив подругу в обитое черной кожей гинекологическое кресло и подняв его под определенным углом, Торико склонилась над ней и профессиональным тоном спросила:
— Ну, как у нас идут дела?
Сэцу сказала, что у нее отекают ноги и появилось ощущение тяжести при ходьбе. Осторожно обследовав ее, Торико велела своей пациентке согнуть ноги в коленях и стала их тщательно ощупывать. Под ее пальцами на белой гладкой коже округлых ног появлялись небольшие ямочки. Отек был незначительный, обычный при беременности, так что подозревать бери-бери или опасаться за почки оснований не было. Но предосторожности ради Торико посоветовала сделать анализ мочи.
— Плод лежит правильно, а это самое главное. Развит он прекрасно, хоть сейчас рожай,— весело засмеялась она, окончив осмотр.
Рослая, полная Торико, казавшаяся особенно массивной в белом больничном халате, подошла к умывальнику. Подставляя руки под сильную струю воды, бежавшую из никелированного крана, она лукаво косила в сторону подруги свои черные узкие глаза с чуть припухшими веками.
— Признаться, я все недоумевала: как это ты решилась завести ребенка, зачем тебе это? Но теперь уж хочешь не хочешь — придется.
Сэцу стояла спиной к приятельнице и повязывала оби. Ей вспомнилось, какой разговор произошел у них при первом ее посещении больницы. Торико тогда отнеслась к ней очень тепло, сердечно и сказала, что еще не поздно принять меры...
— Что вы, что вы, я вовсе не собираюсь! — поспешила возразить Сэцу, и Торико посмотрела на нее удивленно, как на какую-то чудачку.
Когда они работали в Осака, Торико была незарегистрированной женой Акибы, одного из руководителей профсоюза печатников; детей у них не было. Тогда она не могла себе позволить иметь детей, так как и муж и она постоянно находились под угрозой лишения свободы, а затем Торико пришлось надолго разлучиться с мужем.
— А разве вы не хотели бы сейчас иметь хоть одного ребенка от Акибы? —спросила ее Сэцу.
— За это время, милая, мы оба с ребенком давно бы с голоду умерли. Нет уж, рожать детей для нас роскошь. Это все равно что взять в кредит золотые часы или бриллианты, заранее зная, что не сможешь расплатиться, а потом кричать и взывать о помощи.