— Раз уж я взялся за эту работу, я ее выполню,— сказал Сёдзо.
— В таком случае, пока вы еще не сбежали от меня, давайте-ка уложим все это обратно. Помогите мне, пожалуйста,— живо проговорила Миоко.
Осмотренные костюмы лежали на сундуках, стоявших в ряд вдоль стены. На каждом сундуке — герб: сокол с распростертыми крыльями. Чтобы не вышло путаницы, костюмы были переложены бумагой.
Теперь Миоко передавала их Сёдзо, а Сёдзо убирал на прежнее место, склоняясь над глубоким сундуком. Спрашивается, зачем же она привезла сюда Кину? Он готов был высказать ей свое недовольство. Но от плохого настроения, с которым он входил в кладовую, сейчас не осталось и следа. Оно исчезло, как монета из прохудившегося кармана.
В голосе Миоко снова слышались те ласковые ноты, которые прозвучали вчера в разговоре по телефону. И эта нежность и грусть, навеянная воспоминаниями об умершем Кира, действовала на рассерженного Сёдзо, как целительный бальзам на рану. Временами в ее словах прорывалась горечь, словно она жаловалась, что ей больно, и это окончательно обезоруживало Сёдзо.
Впрочем, смерть Кира опечалила Миоко не так сильно, как ей казалось. Он был ее первой любовью. То был чудесный сон. Но с тех пор прошло шестнадцать лет. За эти шестнадцать лет она с ним ни разу не виделась и даже не обменялась ни одним письмом. Они были далеко друг от друга, стали совсем чужими. Действительно, это был только сон. Прекрасный, волнующий, навсегда запечатлевшийся в ее сердце, но всего лишь сон.
Смерть Кира она восприняла как смерть совершенно постороннего человека. Как будто другой Кира был предметом ее девичьих грез.
Когда бабка, рассказав ей, что он был женат на туземке и имел детей, спокойно заметила: «Все мужчины таковы»,— Миоко искренне пожелала, чтобы у бабки скривило рот. Она ненавидела ее в эту минуту. Но на самом деле ее тоска, ревность и жалость вовсе не относились к тому реальному Кира, который жил на Целебесе. Они, скорее, были обращены на некий прекрасный образ, живший в ее мечтах. Ее любовь к Кира давно превратилась в любовь к своим воспоминаниям. Она тосковала по любви. Трудно сказать, что в большей мере было причиной ее томления: неудовлетворенность мужем, которого она не любила, или праздная жизнь в роскоши и душевная пустота, которую нужно было чем-то заполнить. Во всяком случае у нее было слишком много свободного времени, и постоянно волновавшие ее видения скрашивали для нее будничную действительность. Как в зыбком тумане становятся странно похожими самые различные предметы, так привлекавшие её молодые люди всегда казались ей чем-то похожими на Кира.
В обществе ей пели дифирамбы, восторгались ее безупречной красотой и целомудрием и в то же время потихоньку передавали сплетни о какой-нибудь ее тайне, хотя истины никто не знал. Истина же заключалась в мимолетных грехах, сладостных и печальных, на которые ее толкал все тот же постоянно мерещившийся ей образ героя ее первого романа.
В кладовой были два небольших квадратных окошка, похожих на бойницы. Обычно они снаружи плотно прикрывались медными дверцами; теперь эти дверцы были открыты, их длинные металлические засовы торчали, как пики. В окна проникали тонкие пучки бледных солнечных лучей. Они отбрасывали на противоположную стену тень железных оконных решеток.
Тусклый отраженный свет падал на лицо Сёдзо, стоявшего боком к окну.
Время от времени Миоко прерывала работу и долгим, пристальным взглядом смотрела на Сёдзо. Этот взгляд не светился ни любовью, ни лаской. Скорее он был вызывающим, откровенно сладострастным. В крови ее вспыхнуло пламя, и она не гасила его, а с наслаждением сгорала в нем. И так же стремительно, как перекидывается огонь, она отложила костюм и подошла к Сёдзо. Затем, нагнувшись, стала быстро подбирать разбросанные на полу мешочки с ароматическим порошком и швырять их в сундук, нарочно задевая Сёдзо. Потом она вдруг выпрямилась, стала рядом с ним и начала помогать ему укладывать костюмы. Пальцы их то и дело соприкасались, и каждый раз у него захватывало дух, как тогда, когда, желая поправить лед на голове Тадафуми, неожиданно дотронулся до ее руки. Слабый запах ароматного порошка смешивался с благоуханием, исходившим от стоявшей рядом женщины.
Перед глазами его, как белые мышки, мелькали нежные белые пальцы. Кровь прихлынула к его щекам, стучала в висках, становилось трудно дышать. И в то же время сердце замирало от радости и какого-то страха, словно его захлестывала гигантская волна. В голове проносились дерзкие мысли, а вместе с тем он не осмеливался даже взглянуть на Миоко. Он старался не смотреть на нее, но глаза невольно останавливались на белой груди, видневшейся в глубоком вырезе платья, где сверкал изумруд, как зрачок волшебницы, устремившей на него свой магнетический взгляд. А рядом другой зрачок — черный, живой, излучавший такой же яркий и чарующий свет. Сёдзо был как в полусне, но работал с лихорадочной быстротой, желая поскорее покончить с укладкой костюмов и вырваться наконец из этого проклятого колдовского плена.