Если бы его влекла к Миоко настоящая любовь, которая делает людей благороднее и чище, которая даже плоть, ее рождающую, превращает в благоуханный цветок, он не остановился бы ни перед чем. Он постарался бы отнять Миоко у ее мужа. И если бы против него восстали все окружающие, даже весь свет, он не покорился бы и не отступил, он боролся бы за нее. Но ведь если бы он сказал ей об этом, она бы первая сочла его безумцем, с которым опасно иметь дело, и прекратила бы с ним всякие отношения.
Но дело даже не в этом. Главное — что его чувственное влечение к ней не может превратиться в настоящую, большую, искреннюю любовь. Его любовь — дурманящий цветок.
Если для нее их тайная связь была таким же развлечением, как вышивание и игра на цудзуми, то и для него, вероятно, она была лишь забавой, и к тому же ничего ему не стоила. Ему снова пришли на ум язвительные слова Тацуэ. Ко всем шутовским ролям, которые он до сих пор играл в доме виконта Ато, прибавилась еще одна: роль любовника его жены.
— Дурак! Сам во всем виноват!—воскликнул Сёдзо и, расплескивая воду, выскочил из ванны. Скомканным полотенцем он стал ожесточенно растирать тело, будто желая стереть с него следы сегодняшнего происшествия. Но массаж оказал совсем иное действие. Чем сильнее он тер покрасневшую кожу, тем острее становилось воспоминание об испытанных тайных радостях. И словно испугавшись этого, он снова быстро окунулся в ванну.
«Нет, завтра в Бэппу ехать нельзя!»—решил он.
Проводив глазами автомобиль, увозивший госпожу Ато, он добрел до горы за усадьбой, бросился на землю и долго лежал на траве между сосен; с той минуты уж сколько раз за этот день он давал себе зарок в Бэппу не ехать.
И когда он, лежа на спине и глядя на небо, следил за похожими на огромные морские раковины белыми облаками, проплывавшими в голубом небе, и прислушивался к шуму сосен, ветви которых колыхал налетавший с моря ветерок, он твердил себе все одно и то же: в Бэппу ехать нельзя.
Он заснул на лужайке. Проснулся, когда уже начало темнеть. Удивился, что так долго спал, и побрел домой. И с каждым шагом по пути к дому все больше укреплялся в своем решении — не ехать в Бэппу.
То же самое он твердил и сейчас, сидя в ванне.
Если он явится к ней в Бэппу, это будет означать, что он соглашается стать ее любовником. Тогда уже отступать будет поздно и он окончательно увязнет.
Сёдзо помнил, что говорила Тацуэ, когда ему предложили, кроме работы в архивах виконтов Ато, давать уроки английского языка их сыну. Чары госпожи Ато окажутся бессильными перед его левыми убеждениями, и потому за него, вероятно, можно не беспокоиться... Таков был смысл ее насмешливого замечания. Но случилось иначе. И когда он представил себе свою поездку в Бэппу и то, что за этим последовало бы в Токио, у него появилось такое ощущение, словно его затягивает приводной ремень токарного станка. Он невольно вспомнил Кидзу. Да, оба они — увядшие капустные листы, они отлетели от кочана и уже начали подгнивать. Но Кидзу, вступив в любовную связь с женщиной, ведет себя более мужественно. Он действует открыто. При этой мысли Сёдзо еще сильнее почувствовал собственное ничтожество и готов был кусать локти от досады. Если бы виконт принадлежал к тем сильным мира сего, которые возбуждают к себе зависть и ненависть, а виконтесса, гордая сознанием своего превосходства, третировала его как низшего, эта связь, возможно, доставляла бы Сёдзо особое удовлетворение/ Это была бы не только победа над женщиной, но и победа над спесивой аристократкой. Такой же честолюбивый замысел стал ловушкой для Жюльена Сореля. Жюльен видел в Матильде не столько возлюбленную, сколько графскую дочь.
Но у Сёдзо все складывалось иначе: виконт просто болван, достойный презрения, а жена его красивый пустоцвет, и только. И никакой победы он над ней не одержал. Он сам попался к ней в сети. А она — цветок, которому безразлично, какая вокруг него вьется пчела и какую пыльцу она приносит. Ей не важно, кто ее ублажит, лишь бы это было тайно и не компрометировало ее.
Обхватив руками колени и прислонившись к гладкому краю ванны, он рассеянно смотрел вверх. Электрическая лампочка тускло светила сквозь пар, напоминая луну в туманную ночь.
Как всегда, когда ему становилось особенно не по себе, взгляд его остановился и застыл, лоб прорезала складка. Он вспомнил разговор с невесткой за ужином. Странно! Что его вдруг заставило сказать, что он завтра собирается в тюрьму на свидание к брату? Ведь у него и мысли такой не было. Словно его рок преследует. Ведь оттуда до Бэппу рукой подать. И если он на обратном пути заедет туда (хоть и решил этого не делать), у него будет оправдание: я тут ни при чем, невестка настояла! Он и сейчас твердо держался того мнения, что ехать не следует. Но черт его знает! Сегодня он думает так, а вдруг завтра другой человек, который сидит в нем, потащит его туда? Ему было стыдно перед самим собой, но он чувствовал, что это может случиться.