Постороннему человеку колебание Сёдзо могло бы показаться странным. Но тому, кто знал местные условия, это было вполне понятно.
В этом городе даже луковица или кусок сыру покупались только у единомышленников. Все бы удивились, если бы брат лидера местных сэйюкаевцев стал вдруг пациентом лечебницы Сасаяма, который был ярым приверженцем враждебной партии. Сёдзо было безразлично, как бы отнеслись к этому в городе. Борьба этих враждующих партий казалась ему мышиной возней. Но почему же тогда он сразу не обратился к Сасаяма? Больше того, разве это не было его долгом, долгом интеллигента — хоть таким путем пробить какую-то брешь в этих отвратительных, затхлых нравах? У Сёдзо, разумеется, были кое-какие оправдания. Ведь его брат стал жертвой этого антагонизма.
Если проследить нити, тянувшиеся от тех, кто требовал «навести порядок в выборах», то одна из них несомненно приведет к воротам лечебницы Сасаяма. Если бы Сёдзо вошел в эти ворота, болезнь не послужила бы ему оправданием и брат его сильно разгневался бы. А Сёдзо, хоть и не очень боялся брата, но не был и настолько тверд, чтобы не считаться с ним. Во всяком случае, он решил ничего не предпринимать, не посоветовавшись с дядей. Дядя понимал, что не так-то просто местным обывателям выбраться из болота косности и мещанского тупоумия, хотя, как и Сёдзо, считал идиотизмом это вечное взаимное бодание местных политических противников.
Но дядя не сказал ему: «Ты болен, так чего же раздумывать— идти к Сасаяма или нет! Не все ли равно!» Больше того, он твердо заявил, что врача нужно подыскать в другом городе.
— Может быть, тебе поехать к Сэгава? Правда, это не его специальность, но он превосходный врач и у него есть опыт почти во всех областях медицины. К тому же он умеет держать язык за зубами.
Сёдзо был благодарен дяде за то, что он не стал задавать ему никаких вопросов, а особенно за совет.
Лечебница доктора Сэгава, большого друга дяди, находилась в городе Камада и притом недалеко от тюрьмы, так что ездить туда можно было под предлогом свиданий с братом. Но ему нужны были деньги на гонорар врачу, на лекарства, наконец, на поездки в Камада. Все, что было у Сёдзо, он спустил в ту памятную ночь. В карманах у него было пусто. Правда, на правах второго сына владельца фирмы «Ямадзи» он пользовался некоторым кредитом. Если бы не это, у него не было бы даже возможности ежедневно заходить в табачную лавчонку и совать по пачке сигарет в правый и левый карманы своего пиджака.
— Но ведь господин Сэгава — это не то, что Миясита. Ему нужно... А у меня...— запинаясь, начал Сёдзо и наконец пробормотал, что у него сейчас нет денег. Он, не краснея, признался дяде, что заболел, а тут лицо его покрылось легким румянцем.
Табачнику платили по счетам в конце каждого месяца, С лечащим семейным врачом расплачивались по полугодиям — в конце июня и в конце декабря. Именно поэтому удобнее всего было бы лечиться у Миясита.
— Насчет денег что-нибудь придумаем,— сказал дядя.
— Спасибо, дядя. Но с какой стати вы должны расплачиваться за мои грехи? Мне стыдно тянуть из вас деньги, для того чтобы разделаться с последствиями своей дурацкой оплошности. А вообще-то, дядя, отец, наверное, и мне кое-что оставил? Я бы хотел это выяснить раз и навсегда. Я, конечно, понимаю, что, пока брата нет дома, сделать ничего нельзя, но знать это мне хотелось бы уже сейчас.
С того момента как Сёдзо решил оставить службу у Ато, он не раз думал об этом. Но сегодня он не собирался говорить с дядей о наследстве — это вышло случайно.
— М-да...— процедил сквозь зубы дядя и еще плотнее сжал свои тонкие губы.
Ответ был довольно неопределенный.
Затем дядя повернул голову к двери и дважды хлопнул в ладоши. Тетушка и служанка, наверно, возились сейчас на кухне, и на его зов никто не появился. Только эхо прокатилось по дому. Это был прочный, чересчур просторный старинный дом деревенского старшины, некогда принадлежавший родителям дядиной жены и перевезенный сюда из деревни. В комнате дяди и в других комнатах на потолке, толстых балках и стойках ниш виднелись какие-то странные трещины, вмятины, зазубрины. То были следы ударов топорами, секирами и косами, пущенными в ход повстанцами во время крестьянского восстания 1811 года. Дядя не пожелал передать этот дом в чужие руки и оставил в нем все, как было; он хотел сохранить его как своеобразный памятник знаменательных событий.