Этот эпизод не был известен даже Уэмуре, который сравнительно хорошо знал историю края. Сёдзо зашел к нему в воскресенье сообщить, что решил пока остаться на родине, а заодно поделиться с ним своими планами. Уэмура одобрил их. Это очень любопытные страницы истории клана. Они могут составить самостоятельный раздел. Их будут с интересом читать. И если у Сёдзо есть желание опубликовать кое-что, это, пожалуй, нетрудно будет устроить. У Уэмуры есть старый школьный товарищ М. Они большие друзья и поныне. Он редактирует в Токио один из ведущих толстых журналов.
— Мне он тоже не раз предлагал написать что-нибудь по истории христианства в духе господина Киносита. Но писать статьи для журналов я не мастер,— сказал Уэмура.
Он действительно принадлежал к тому типу ученых, которые результаты своих исследований держат в голове, но не умеют излагать на бумаге. Они скорее сами представляют собой своего рода книги.
Говоря, что он не умеет писать, тощий сутулый Уэмура виновато поеживался и плоской ладонью потирал свою гладко стриженную седоватую голову. Он был отцом шестерых детей. Жена его, добрая женщина, была, однако, ужасной ворчуньей, ибо часто страдала от головной боли.
Она обращалась с мужем так, словно и он был ребенок, но только пасынок, и то и дело за что-нибудь бранила его, Уэмура обычно помалкивал и лишь потирал голову. Несомненно, в эту минуту он вспоминал упреки жены за то, что он только и знает, что роется в книгах, а о будущем детей не думает. В самом деле, он не умел организовать материал, да и жилки писательской у него не было, и его богатейшие знания, которые другой на его месте сумел бы весьма выгодно подать, оставались как бы под спудом.
— История христианства — это еще куда ни шло,— не удержался Сёдзо,— но вот крестьянские восстания... Сомневаюсь, чтобы статьи о них сейчас были бы уместны.
— Опасения эти, конечно, не лишены оснований. После февральского путча журналы стали все чаще подвергаться нападкам. М. писал мне, что работать сейчас не очень-то легко,— ответил Уэмура.
После событий 26 февраля процесс фашизации Японии принял широкие масштабы. Во всех областях идеологии вводился строжайший контроль, усиливался надзор за печатью. В этих условиях многие писатели и журналисты боялись браться за перо. Но наиболее суровым репрессиям подвергались известные университетские профессора, отвергавшие фашизм и продолжавшие защищать либерализм. Их изгоняли из университетов, издавать их труды запрещалось.
По сообщениям газет они привлекались прокуратурой к уголовной ответственности. Такой прецедент имел место еще в прошлом году, когда старейший профессор, знаток конституции, был обвинен в неправильном толковании императорской власти, удален из университета и осужден.
— Ведь с точки зрения реакционеров писать о крестьянских восстаниях — значит пропагандировать опасные мысли,— сказал Сёдзо.
— История проникновения христианства в Японию тоже может оказаться опасной темой. Прежде всего учение Христа ничего общего не имеет с национальной религией японцев. Не исключено, что в один прекрасный день христианская религия будет у нас объявлена враждебной японскому духу и несовместимой с принадлежностью к нации.
— Вполне возможно,— согласился Сёдзо.—Такого рода националистические идеи всегда использовались в определенных политических целях. Разве преследование католичества у нас в так называемую эпоху искоренения сектантства не имело под собой ту же основу?
— Да, так уж повелось со времен Нерона,— ответил Уэмура.
— Но запрещение писать и изгнание с кафедр — это все-таки более гуманные меры, чем отдавать на растерзание львам или распинать на кресте,— пошутил Сёдзо.
Когда гость стал прощаться, на колени к Уэмуре забрался самый младший, двухлетний сынишка. Жена Уэмуры ушла в город за покупками. Старших сыновей тоже не было дома. Стоял июнь, в море уже купались вовсю, и по воскресеньям мальчишки целые дни пропадали на пляже. Нянчиться с младшим было обязанностью отца.
У Сёдзо не было здесь лучшего собеседника, чем Уэмура. И в девятиметровой комнатке провинциального учителя — кабинете и гостиной вместе,— обращенной окнами на бахчу и залитой сейчас лучами послеполуденного солнца, Сёдзо чувствовал себя отлично, особенно при его теперешнем настроении. В этом тихом городке, где люди помышляли лишь о том, чтобы вкусно поесть и выпить, да о том, чтобы что-то продать или что-то купить, где с утра до вечера щелкали на счетах и листали конторские книги, где было одно-единственное кино, куда ходили не так часто, где стоило человеку пройтись, как его тут же объявляли бездельником и гулякой,— в этом чудном городе Сёдзо в воскресные дни некуда было деваться. Единственным прибежищем для него были дядин дом и дом Уэмуры. И даже сидевшие на коленях у отца малыши не были для него помехой.