Увлекшись, он забыл, с кем говорит. Вернее, он забыл, что уже утратил право читать подобные лекции кому бы то ни было. Это может показаться только смешным. Да если бы он даже и имел на это право, не слишком ли жестоко затевать такой разговор с беспомощной девочкой?
Чем ближе они подходили к склону, тем извилистее становилась заросшая бурьяном дорожка среди белых выступов известняковой горы. Они шли так близко друг к другу, что если бы один из них оступился, то обязательно задел бы другого плечом. Поэтому Сёдзо боялся даже закурить, чтобы не толкнуть Марико. Но все-таки он полез в карман и достал сигареты. Чиркнув спичкой, он неожиданно сказал:
— Итак, будущей весной вы кончаете школу. А дальше, Марико-сан, собираетесь учиться?..
В сгущавшихся сумерках огонек спички на мгновение розоватым светом озарил левую половину ее лица и тут же погас. Марико называла его иногда Сёдзо-сан, иногда Канно-сан. Вдруг и он почему-то назвал ее Марико-сан, хотя до сих пор чаще всего запросто называл ее, как Тацуэ и все близкие, уменьшительным именем «Мариттян». Во-обще-то говоря, в таком почтительном обращении не было ничего необычного. Но сейчас это получилось как-то очень неожиданно. Будто и не заметив его смущения, Марико даже не повернула к нему головы и промолчала. Сёдзо волей-неволей должен был продолжать что-то говорить.
— Вам, кажется, нравятся иностранные языки? — спросил он.
— Да.
— Пока еще вы можете сколько угодно учиться. Поэтому следует продолжать.
«Главное — не выскочить очертя голову замуж»,— хотелось сказать ему. А это означало, что Осаму не выходит у него из головы. Заговори он о ее замужестве, он, несомненно, сказал бы ей все, что думает об Осаму. И Сёдзо промолчал.
Словно подавляя в себе это желание, он не выпускал изо рта сигареты и заботился лишь о том, чтобы дым не попадал в лицо спутнице. Нечего ему совать нос в чужие дела!
Они не стали спускаться по Колодезному склону и направились по Центральной Дороге. Так было удобнее и для Сёдзо, собиравшегося зайти к дяде, и для Марико, которой хотелось подольше видеть море.
Они пошли по другой дороге не сговариваясь. Сёдзо все курил и молчал. Молчала и Марико, мысленно повторяя последние слова Сёдзо, все еще звучавшие в ее ушах. Его совет был противоположным тому, что ей при каждом удобном случае то обиняками, то с грубоватой откровенностью говорила тетка: «Нельзя же всю жизнь сидеть на школьной скамье! Хочешь заниматься языками? Или еще чем-нибудь? Занимайся на здоровье! Но ведь это можно с успехом делать и дома. А вообще, если бы меня спросили, я бы сказала, что это дело не первостепенной важности. У тебя теперь на первом плане должно быть другое. Из всех наук важнейшая для тебя — стать настоящей дамой. Или ты собираешься получить диплом, избрать себе какую-нибудь модную женскую профессию и работать? Ха-ха-ха!—громко смеялась тетка.— Сомневаюсь, чтобы в вашей школе нашлась хоть одна девушка, мечтающая о такой карьере».
Может быть, тетка была и права, но одна такая девушка все же нашлась. Это была Марико. И если бы тетка об этом узнала, она, несомненно, испугалась бы так же, как ее горничная Нобу, наступив на прячущуюся в бурьяне «паиньку».
Из всех наиболее распространенных женских профессий Марико больше всего привлекало преподавание в начальной школе. Но ее желание иметь какую-то специальность не было продиктовано вполне осознанным стремлением работать, освободиться от материальной зависимости, а значит, избавиться от своего благополучного и вполне обеспеченного, но в сущности безрадостного и никчемного существования. Пожалуй, Марико далека была от такой мысли.
Ее мать, лица которой она даже не помнила, до того как вышла замуж за японского эмигранта, работала учительницей в начальной школе. И этого Марико не забывала. Ей казалось, что нет на свете более милых существ, чем католические монахини, преподававшие у них в колледже.
Особенно ей нравились сестры, учившие младших. Например, мисс Арманда, по прозвищу Гроза. Стоило кому-нибудь посадить чернильное пятнышко на парту — она тут же заставляла виновницу оттирать пятно песком и не спускала с неё глаз до тех пор, пока она начисто не сотрет чернила. Сверкая синими глазами, за что ее и прозвали Грозой, она могла смотреть на провинившуюся и полчаса, и целый час. И казалось, что нет никого страшнее этой сестры. А на самом деле не было никого добрее и справедливее ее, и никого в школе так не любили, как мисс Арманду.