Хозяин чокался с гостями и пил наравне с ними, стараясь не уронить своего достоинства. Он не преминул произнести речь, состоявшую из громких фраз, как и подобает лидеру партии.
— Ничего! Судьба улыбается всем по очереди. Улыбнется она и нам, мы еще сумеем отомстить врагу! Не будем унывать! Выше головы! Сплотимся еще теснее, и тогда мы горы сдвинем!
Но когда гости разошлись, он завалился в спальне на постель и, тяжко вздыхая, начал скулить и ругать всех своих приятелей, называя их пропойцами и пустобрехами.
Так же как его покойный отец и младший брат, он при случае мог выпить немало, но вообще вина не любил. И все же ему часто приходилось выпивать. Вся эта братия частенько наведывалась к нему: кто—поделиться радостью, кто —пожаловаться на свое горе, и по каждому поводу нужно было выпить. А те только и искали повода.
— Ты думаешь, почему они вчера мне устроили такую встречу? Просто надеялись на хорошую выпивку сегодня! Шайка пьяниц! — жаловался он жене.
Сакуко всегда считала, что всю эту публику, которая вечно здесь толчется, притягивает, как магнит, только даровая выпивка или какая-нибудь другая корысть. Дела для них — только предлог. Она не выносила их наглости, не то что прежние терпеливые «матушки-хозяйки», и не скрывала своего недовольства. Но после всех пережитых волнений их участие и сочувствие казались ей искренними, а те, кто эти чувства выказывал,— милыми и близкими людьми. И она сказала мужу, что напрасно он всех подряд порочит.
— Ого! Если уж и ты так сильно изменилась, значит, я действительно долго отсутствовал,— ухмыльнулся Киити.
— Но ведь они все это время так беспокоились за тебя! Словно за себя самих! Как же можно не благодарить их за это?
— Благодарить? Ну, уж если на то пошло, не я их должен благодарить, а они меня. Я там страдал, мучился, а они тут жили в свое удовольствие. Ты думаешь, это благодаря кому?
— Но все-таки...
— Ладно, хватит! Ведь все равно, что бы я ни сказал, ты скажешь наоборот! — оборвал жену Киити и повернулся к ней спиной.
Дома Киити вел себя по пословице: в своей конуре каждая собака — лев. Он не терпел возражений и по любому поводу впадал в тон капризного диктатора. Если бы он не спал сейчас на свежих, прохладных полотняных простынях с женой, с которой так долго был разлучен, он, возможно, еще не скоро забыл бы те проклятые ночи, когда насекомые не давали ему сомкнуть глаз.
Через неделю Киити поехал в Токио. Ему нужно было встретиться с Таруми и депутатом парламента Хаясэ. Хотя в тюрьме он и злился на них, обвинял в лицемерии и предательстве, но сейчас необходимо было с ними повидаться. Нужно было заставить их нажать где следует и добиться либо прекращения дела, либо благоприятного решения суда. Таруми и Хаясэ приняли его, как самого желанного гостя. Оба деятеля сочли нужным похлопать его по плечу, они хотели, с одной стороны, как-то вознаградить его за то, что он пострадал, а с другой — предотвратить трещину в том фундаменте, на котором в конечном счете покоилось и их собственное благополучие. Вернулся Киити в прекрасном настроении.
Он с гордостью рассказывал о своей поездке, восторгаясь и отелем, в котором жил, и вкусными блюдами в ресторане «Кинсуй», и специально показанным ему новым мраморным парламентским конференц-залом, который строился уже несколько лет и был почти готов.
Военно-фашистские выступления имели своей целью разгон политических партий, погрязших в коррупции, и ликвидацию парламентаризма.
Это заявляли в своих показаниях на суде и главари февральского мятежа, которых недавно казнили.
Нарастала новая волна фашистского движения, о чем красноречиво свидетельствовало усиление своеволия экспедиционных войск, действующих в Маньчжурии и Северном Китае. И именно в это время, как некий акрополь парламентаризма, спешно достраивался великолепный дворец взамен старого, обветшавшего парламентского здания.
Слушая за ужином бесконечные рассказы брата, который не переставал восхищаться и умиляться, Сёдзо еще острее чувствовал свою отчужденность, но не желал ввязываться в спор.
— Кстати, Сёдзо, твой самовольный уход со службы у Ато поставил меня в очень затруднительное положение. Меня стали расспрашивать, а я сидел как дурак и не знал, что ответить,— сказал Киити, принимаясь за печеного окуня и орудуя оправленными в серебро хаси из слоновой кости. Точно такие же хаси были и у Сакуко.
«Началось!»—подумал Сёдзо, выпив бульон и спокойно ставя чашку на стол. Он ожидал этого разговора с того момента, как брат сообщил, что побывал с визитом у Ато.