—- Бей! Я не буду сопротивляться,— это было единственное, что сумел сказать Сёдзо в ответ на обвинительную речь, которая обрушилась на него так же внезапно, как дождь.
Но он не растерялся и не покраснел. И даже не подумал о том, что она не имеет никакого права вмешиваться в чужие дела и выведывать чужую тайну. Он и не собирался протестовать. Упреки Тацуэ ранили его душу, в нем словно что-то прорвалось, и он почувствовал, как к горлу подкатывается горький комок. Ему стало бы легче, если бы она ударила его. Дяде, который проявил столько заботы о нем и дал ему деньги на лечение, он лишь в общих чертах рассказал, что произошло с ним в ту ночь, но не рассказал о том, что привело его в сомнительное заведение и толкнуло на непростительный поступок. О главной причине он умолчал. Однако он до сих пор сгорал от стыда и мучился своей тайной. Единственным человеком после дяди, кому бы он мог открыться, была Тацуэ. Быть может, поэтому он не заметил того, чего не заметила и она сама: уж слишком глубокая привязанность к нему звучала в ее словах, и отнюдь не сестринская. В этих упреках скорее было что-то похожее на ревность, на боль и обиду жены, узнавшей об измене мужа.
— Хорошо, что ты мне все это высказала. И я благодарен тебе. Нет никого, кто бы так тревожился за меня, как ты. А основания для-- этого есть. Я и сам сознаю, что становлюсь все хуже и хуже и все больше увязаю в грязи...
Он умолк, чувствуя, что лицо его запылало от стыда.
Он уже признался, что у него была какая-то связь с госпожой Ато. Но ведь это еще не все. Признаться теперь в том, в чем он признался дяде? Нет, это было бы чересчур! Уж очень стыдно! Получалась довольно странная вещь: то, что он не скрыл от нее, он не смог открыть дяде, а то, что он открыл дяде, он не может рассказать ей. Это вызвало еще большее смятение в его душе и, опустив голову, он угрюмо замолчал.
— Когда вы так сокрушаетесь, это вам помогает?
Тацуэ умышленно продолжала говорить суровым тоном, но ее взгляд стал значительно мягче.
— Что-то вы вдруг пригорюнились. Поневоле задумаешься, искренний вы человек или просто хитрите,— улыбнулась Тацуэ и, не дожидаясь ответа, неожиданно спросила:— А чем кончились переговоры насчет библиотеки?
— Пока ничего определенного. По нашим предварительным подсчетам понадобится сто тысяч иен. Ну а господин Эбата заявил: «Вы что, шутите?» В общем дела неважные!
— Не понимаю, разве Боксер свои деньги дает? Последнее время, я вижу, этот тип начинает все больше корчить из себя зятя!
— Мне безразлично, кого он из себя корчит. Лишь бы вопрос был положительно решен. Для этого я сюда и приехал. Идея собрать в библиотеке литературу по истории христианства принадлежит мне. Но сейчас ею увлеклись все сотрудники, начиная со старика директора. И если бы наш план провалился, это было бы ударом для всех,— сказал Сёдзо и взял кофейник, чтобы налить себе еще чашку.
— Может быть, подогреть?—спросила Тацуэ, пододвигая сахарницу, и, продолжая разговор, сказала: — Ну, этого ни в коем случае не должно , быть. Масуи не такой человек. Уж если он на что-нибудь решился, то скаредничать не станет. А поскольку он вас сюда вызвал, значит, заранее все обдумал и на попятную не пойдет. Он человек точный — слов на ветер не бросает. Но я не понимаю, зачем вам понадобился Боксер? Почему вы не поехали прямо домой к Масуи? Тогда бы все сразу и выяснилось.
— Не мог же я так запросто явиться,— ответил Сёдзо.
Мысленно он увидел красную кирпичную стену с зигзагообразной пожарной лестницей, напомнившей ему о том, что отношения между людьми преломляются в зависимости от времени и места, в чем он сегодня утром лишний раз убедился. Но говорить об этом с Тацуэ ему не хотелось.