Он решил, что пора уходить, и снова попросил узнать номер телефона доктора Имуры. Через несколько минут горничная Хацу, которой это было поручено, с расторопностью прислуги, вымуштрованной на Усигомэ, доложила, что сегодня доктор в библиотеке.
— Вот не повезло! — воскликнула Тацуэ.
— Ну что же, придется завтра днем опять приехать,— ответил Сёдзо.
— В таком случае приходите ко мне ужинать! Раз уж я буду знать заранее, что вы придете, постараюсь дело исправить: угощение будет не таким скудным, как сегодня. Приготовим по вашему заказу. Я бы вас оставила и сегодня ужинать, но на вечер мы приглашены к моему свекру. А завтра у нас вечер свободный. Ведь вы и с Кунихико давно не виделись.
Второй раз она сегодня заговаривает о муже,— отметил Сёдзо и вспомнил старинную поговорку: «Пока несчастливая жена может говорить о муже, она еще не совсем несчастна».
— Пожалуйста, передай привет от меня господину Инао. А насчет завтрашнего вечера твердо не обещаю.
— Это потому, что я на вас сегодня так обрушилась?
— Да нет. Мне кажется, я хорошо сделал, что сегодня у тебя побывал. У меня теперь легче на сердце.
— Так ли?
Глаза ее стали опять разными, а взгляд пристальным и печальным.
— Больше не надо попадаться ей в сети,— глухим голосом проговорила она.
— Не беспокойся,— решительно ответил Сёдзо, прямо смотря ей в глаза, из которых один, широко открытый, как бы говорил, что он ему верит, а другой, прищуренный, сомневался.
— Правда, ее сейчас нет в Токио,— добавила она. Сёдзо, будто не расслышав, вышел из комнаты.
Распорядок дня Рэйдзо Масуи тоже был довольно своеобразным, хоть и не в такой степени, как у чудака Мунэмити Эдзима. Он спал в своем рабочем кабинете и поднимался зимой в четыре, а летом в три часа утра.
Часы со светящимся циферблатом, стоявшие на массивном, таком же широком, как кровать, письменном столе, придвинутом к окну, струили таинственный голубоватый свет. Секунда в секунду в установленное время, словно разбуженный мигающими цифрами, Масуи быстро вскакивал с постели, включал свет и электрическую печь и в пижаме (зимой он набрасывал на себя ватное кимоно) усаживался в вертящееся кресло за письменный стол. Надев очки в черепаховой оправе, которыми пользовался только для чтения, он сразу придвигал к себе два ящика, стоящие рядом на столе. Они были похожи на те, которые стоят на столе у каждого начальника в правительственном учреждении с бумагами: «исполнено» — в одном и «на исполнение» в другом. У Масуи в одном ящике были деловые бумаги, требовавшие его подписи, в другом — письма. Г олова после сна у него была свежая, и меньше чем за час он успевал разделаться со всеми бумагами. Правда, на письма он редко сам писал ответы, но все бумаги были подобраны в строго определенном порядке, к ним приложена соответствующая документация, он моментально схватывал суть дела. Этим он обязан был расторопности своего секретаря, совсем не вязавшейся с его наружностью увальня. Эбата еще накануне, завершая свой рабочий день, тщательно подготовлял бумаги для шефа. Недаром Масуи так высоко ценил деловые качества Эбата, хотя не все в нем ему нравилось.
Покончив с работой в пять утра, он снова ложился и спал до семи или в спальне жены, или в своем рабочем кабинете, свободно раскинувшись на кровати. Просыпался он освеженный, бодрый, в приподнятом настроении и как бы встречал второе утро — удовольствие, которого другие люди не знали. Эта привычка выработалась у него еще с того времени, когда он был бедным студентом и старался как можно эффективнее использовать время для занятий,
Минут двадцать-тридцать у него уходило на просмотр газет, а ровно в восемь он появлялся в столовой, где завтракал с женой. Когда начинались занятия в колледже, Марико тоже садилась с ними за стол. Мацуко и Марико подавались европейские кушанья — тосты, яйца, бекон. Масуи же предпочитал национальные блюда. Он ел суп из мисо, приправленный зеленью, и квашеные соевые бобы, без которых не мог обходиться и которые им присылал специальный поставщик из Мито. Он клал их в круто сваренный рис, густо сдабривал горчицей, с удовольствием вдыхая ее едкий запах, и с аппетитом съедал эти бобы: видимо, они напоминали ему далекое детство, проведенное в бедности,— тогда это блюдо казалось ему восхитительным. Быстро управившись с завтраком, он клал на стол хаси и, не удостоив даже взглядом своих сотрапезниц, которые принимались в это время за фрукты, вставал из-за стола.