Глаза Мунэмити сузились и помрачнели, что всегда служило у него признаком сильного раздражения. Чересчур удлиненный разрез глаз придавал его узкому лицу с непропорционально широким прямым ртом и тонкими губами сходство с суровыми, надменными лицами египетских фараонов. Сейчас лицо этого гордого своим одиночеством мизантропа казалось необычайно суровым. Он редко когда спорил с младшим братом по политическим вопросам. Гнев его был вызван попыткой Хидэмити взять под защиту Коноэ, этого ничтожного сановника, который был ему не по душе. Была и еще более серьезная причина. Мунэмити не нравился не только Коноэ, но и эта война. Если бы сейчас перед ним сидел не Хидэмити, а Коноэ, он не побоялся бы высказать ему то же самое и в тех же выражениях, ничуть не сдерживая своего гнева. Знатное происхождение и пре-: красное современное образование, каким мало кто из прежних премьеров мог похвастать, делали Коноэ «блестящей личностью»; он пользовался доверием двора и был весьма популярен в обществе. Но для Мунэмити он был не больше чем заурядный сановник, да еще из молокососов.
Под пышными седыми усами Хидэмити (в последнее время в газетах часто появлялись на него шаржи, и усы его стали прямо-таки знаменитыми) мелькнула неопределенная улыбка, и он шмыгнул своим орлиным носом, который был у него такой же формы, как у старшего брата, что было их единственной общей фамильной чертой.
— Да, это, конечно, была ошибка,— проговорил он наконец.
Это были совсем не те слова, какие он говорил другим по данному поводу, и имел он в виду совсем другое. Он считал ошибкой мнение некоторых кругов, которые, подобно Мунэмити, считали заявление Коноэ большой оплошностью. Но еще большей глупостью он считал сейчас свою собственную ошибку: не надо было раздражать брата. Поэтому он не стал с ним спорить и не выразил никакого недовольства, хотя тот и вцепился в него так, будто виноват был не премьер, а сам Хидэмити. Вместе с тем он и не раскрывал всех карт перед братом, так как тогда прежде всего пришлось бы объяснить ему первопричину этого на первый взгляд нелепого заявления Коноэ. Ведь если бы Коноэ удалось осуществить тот проект, над которым он сейчас негласно работал, то в Китае было бы создано новое, прояпонское правительство, что, по его мнению, позволяло сбросить со счетов правительство Чан Кайши. Поездка Эдзима в Китай хоть и косвенно, но тоже была связана с осуществлением этого замысла. Хидэмити старался не проговориться об этом, боясь, что’ брат скажет: «Остерегайся посторонних ушей. Пиши!»
Дни стояли ясные, солнечные, будто снова вернулось лето. Солнце заливало гостиную. В углу горела электрическая печка, и в комнате, несмотря на раскрытое окно, было очень тепло.
Мунэмити отвел взгляд от брата и уставился куда-то в пространство. Через стеклянную дверь виднелся росший у самого дома куст дикого чая, еще осыпанный белыми цветами. Мунэмити очень любил эти скромные цветы с тонкими свежими лепестками, которые без всякого кокетства, с каким-то целомудрием откинувшись назад, окружали желтые чашечки. Эти цветы словно с самого начала стремились не расцвести, а осыпаться. Но сейчас они не привлекли его внимания. Он на одно мгновение останавливал на них рассеянный взгляд, но Хидэмити казалось, что это длится бесконечно долго. Мунэмити иногда вдруг обдавал собеседника холодным, колючим взглядом, в котором была надменность и какая-то тоска, и редко кто из встречавшихся с ним людей выдерживал этот суровый взгляд. У них начинали трястись поджилки, и они спешили уйти. Еще несколько минут — и, возможно, Хидэмити поступил бы так же. Соскользнув с дзабутона, он снова отвесил бы церемонный поклон и, пожелав благополучных проводов старого года и счастливой встречи нового, на этом закончил бы свой визит. Это было бы достойно и нисколько не похоже на бегство.
Но тут в коридоре послышались легкие шаги. Улыбаясь живыми черными миндалевидными глазками, в гостиную вошла Томи.
На ней было серовато-сиреневое кимоно с рисунком по подолу, расшитое тем же гербом, что и кимоно хозяина. Наряд этот вполне соответствовал торжественности сегодняшнего визита Хидэмити. Вслед за ней вошли служанки и внесли два лакированных обеденных столика... Бутылка виноградного вина. Два бокала. Три маленькие тарелочки кутанийского фарфора. И сервировка и угощенье были скромные. Томи ничуть не кокетничала, извиняясь, что ничем особенным сегодня не может угостить.
С появлением Томи, которая, казалось, излучала радушие и доброту, сразу изменилась атмосфера в гостиной. Можно было подумать, что Томи ясновидящая: и столики и угощение — все было подано в самый подходящий момент, ни минутой раньше, ни минутой позже, и это походило на чудо. Если бы Томи задержалась еще на мгновение, мучительная пауза стала бы невыносимой и граф наверняка обратился бы в бегство. Томи напоминала искусного мастера мозаики, вставляющего в образовавшуюся пустоту точно пригнанную и отлично гармонирующую с общей картиной деталь. Ее уменье все сделать вовремя было во сто крат ценнее, чем самые изысканные угощенья-на столе.