Разговор этот шел во время традиционного ужина после представления. За высоким обеденным столиком с фамильным гербом сидел Мунэмити, за другим таким же столиком, стоявшим рядом,—Мандзабуро, а слева от него—домоправитель Хирано. Мандзабуро начал рассказывать уже после того, как осушил несколько чашек сакэ, которое распивал со своим единственным собутыльником Хирано. Против обыкновения Мандзабуро был разговорчив. Говорил он так, что трудно было понять, обращается ли он к хозяину, или к домоправителю, или к обоим вместе.
Такие ужины, как этот, давались лишь два раза в году — в конце декабря и на Новый год. На них присутствовал один Мандзабуро. Всем прочим актерам и оркестрантам раздавались в специальных конвертах деньги на угощенье, и они сразу уезжали домой. Исключения не было даже для Арата Хосё — непременного партнера Мандзабуро, без которого тот не выступал. Не приглашались на ужин и сыновья Мандзабуро, составлявшие хор.
Молодые сыновья Мандзабуро считали Мунэмити капризным и сварливым стариком, хотя в те дни, когда ставились спектакли, у него бывало такое настроение, что он казался самым счастливым человеком во всей Японии. Они считали также, что он куда более требователен и придирчив по части исполнения, чем их отец. Поэтому они радовались, что их не оставляли на эти ужины, и, как только кончался спектакль, спешили удрать.
Несмотря на свои семьдесят лет, Мандзабуро был еще крепким, статным стариком с круглым, полным лицом; краснея от вина, оно напоминало маску Пьяницы.
Он продолжал говорить о сыне Арата Хосё. По-види-мому, он тревожился и за своих молодых сыновей, которым тоже могли прийти эти красные мобилизационные листки.
— В октябре мой племянник отправился в Сэтагая.
— Да? А я, Хирано-сан, этого и не знал.
— Теперь в каждом доме кого-нибудь отправляют на фронт. И родители племянника были уже к этому готовы.
Вино развязало язык не только Мандзабуро. Обычно сдержанный и осторожный, домоправитель тоже сегодня разговорился. При актере, любимце хозяина, он не боялся сболтнуть что-нибудь лишнее. Оба любили при случае выпить и по этой части не уступали друг другу. Кроме того, Мандзабуро вообще ко всему относился терпимо, что же касается Мунэмити, то широта его взглядов была известна домоправителю. И Хирано увлекся темой, на которую в усадьбе был почти что наложен запрет.
— Племянника,— рассказывал Хирано,— приставили к лошадям. Он ездовой. Парень с детства в глаза не видел живой лошади, а теперь должен за ними ходить. Говорят, для непривычного человека это нелегкий труд. И довольно опасный. Лягнет лошадь в живот — и конец. Такие случаи не редкость.
— Да, да...— сочувственно откликнулся Мандзабуро.
— Это еще обиднее, чем смерть на фронте,— продолжал Хирано.— От пули или от мины — тут уж ничего не поделаешь. Но стать жертвой лошадиного копыта, да еще задолго до того, как попал на фронт, чересчур уж нелепо. И каково это было бы для его родителей!
— Да, но я полагаю, что о таких случаях родителям не сообщают, это держат в секрете,— заметил Мандзабуро.
— Вообще-то верно. Но шила в мешке не утаишь. Люди все узнают. Вот хотя бы его мать — это моя младшая сестра: не успел он попасть в казармы, как ей уже стало известно, что сын ее там голодает; положенный на обед котелок риса с солеными овощами и тот у него там крадут. Она целыми днями плакала и сама перестала есть, кусок ей в горло не лез. Хорошо, что, на счастье, племянник сдружился в казармах с одним человеком и теперь горя не знает. Послушать, что там творится,— от смеха можно лопнуть. Приятель моего племянника тоже ездовой, его напарник. Узнав, что кто-то стянул обед у племянника, он притащил ему рису и солений. Так один раз, потом другой. А когда мой племянник удивился, откуда он это берет, тот со смехом сказал: «Не удивляйся. Ведь до армии я был вором».
— Что? Вором? А теперь солдат?—удивился Мандзабуро.
Его тонкие длинные брови поднялись кверху, глаза округлились, он изумленно смотрел то на Хирано, то на Мунэмити.
Ничего смешного в этой истории Мандзабуро не находил.
В армии, восхваляемой . как несравненная и лучшая в мире, в армии, каждый солдат которой является образцом доблести и преданности императору, оказывается, есть профессиональные воры! Для Мандзабуро это было так же немыслимо, как если бы он узнал, что Гоэмон Исикава (Известный грабитель, казнен в 1594 г.) был командиром войсковой части.
— Ну, если об этом сообщает ваш племянник, значит, это не выдумка,— растерянно проговорил Мандзабуро.