Лицо Хирано выражало живейшее сочувствие. Желая отвлечь собеседника от неприятных мыслей, он налил ему сакэ из новой, только что подогретой бутылочки и сказал:
— Вы еще можете считать себя счастливым. У вас пока оба сына дома... А может быть, можно так сделать, чтобы их вообще не взяли, а?
— Нет, это исключено,— возразил Мандзабуро, не притрагиваясь к вину.— Я уж примирился с мыслью, что это неизбежно... Родительская любовь слепа. Хоть об этом вслух и не говорят, но все родители только и мечтают, чтобы война миновала их детей. Но я ... я ничего не собираюсь предпринимать, чтобы мобилизация не коснулась моих сыновей. И не буду об этом ходатайствовать. Я не говорю о преданности императору, долге и прочих таких вещах. Я исхожу прежде всего из самых обыденных соображений: как бы я мог после этого прямо смотреть в глаза хотя бы тому же Хосё? Уж если это неизбежно, то пусть будет красная повестка или синяя повестка. Чем раньше она придет, тем лучше. Скорее успокоишься. И в этом смысле Арата-сану можно, пожалуй, и позавидовать.
— Так-то оно так, а все-таки...— замялся Хирано.
— Нет, я правду говорю! Пока ты на сцене, к счастью, как будто про все забываешь. Но ведь в остальное время это ни на секунду не выходит из головы. Спишь и во сне слышишь, что стучится почтальон, и в страхе вскакиваешь с постели. Пройдет благополучно день — наступает беспокойная ночь, кончается ночь — наступает полный тревожного ожидания день. И так из недели в неделю. Хоть и стыдно мне, но, откровенно говоря, это ведь все равно что день и ночь тигру на хвост наступать или ядовитой змее—-на жало.
Приведя такое сравнение, заимствованное из знаменитой пьесы «Атакаская застава», Мандзабуро посмотрел на Мунэмити и поднял свою чашечку сакэ. Маленькая чашечка из кутанийского фарфора с тонкой красной росписью, налитая до краев вином, дрогнула.
Хотя мастерство Мандзабуро, достигшее своего наивысшего расцвета, уже близилось к той черте, за которой начинается увядание, о нем все еще можно было сказать словами Сэами: «Он заставляет цветы на скалах цвести». Каждое движение Мандзабуро, каждый его жест был исполнен выразительности и изящества. И не только на сцене, но и в обыденной жизни. И сейчас чашечка в его руке дрогнула не потому, что его рука потеряла твердость, нет — рука у него была еще уверенная. И не потому, что он выпил лишнего.
Мунэмити посмотрел на Мандзабуро пристальным взглядом, каким он обычно следил за актером, исполняющим танец в быстром темпе в пьесе «Додзёдзи».
— Томоэ в новом году исполнится двадцать восемь?
- Да.
— Значит, Мамору будет двадцать семь?
Первенец Мандзабуро умер еще в раннем детстве. Потом рождались только девочки. Наконец родился мальчик, а через год — другой. Родители, что называется, их у бога вымолили.
Томоэ и Мамору должны были призвать в армию одного за другим, через год. Старшего признали годным по первой группе, но по жребию он был от действительной службы освобожден и зачислен в резерв. Младший считался ограниченно годным. Таким образом, братья, к счастью, до сего дня продолжали играть на сцене. Но если уж красные повестки придут, то, скорее всего, обоим сразу. Мандзабуро этого боялся. Но, пожалуй, не в меньшей степени тревожился он и о том, что в результате длительной и кровопролитной войны может вообще захиреть и исчезнуть с лица земли искусство его любимого театра.
— Тревожные симптомы уже есть. Актеры перестают упражняться, дома не готовятся. У одного на фронте кто-то из близких, у другого — какой-нибудь родственник. Говорят, что неловко перед окружающими, и перестают заниматься, особенно музыканты. Эти прямо заявляют, что неудобно бухать в барабаны, когда кругом столько горя, получается, что люди страдают, а ты веселишься. Играют теперь как неживые. В театре любой школы все меньше становится учеников, и постепенно это, конечно, скажется...
— Зато новому театру как будто повезло. Он теперь может привлекать зрителей пьесами на военные темы.
— Да, Хирано-сан, вы, пожалуй, правы,—- подхватил Мандзабуро, наливая домоправителю вина.— Но, между прочим, должен вам по секрету сказать,— продолжал он, понизив голос,— что нечто подобное затевается и в наших театрах.
Из такта Мандзабуро не решался громко говорить об этом в присутствии Мунэмити, у которого даже упоминание о новых пьесах Но вызывало безграничное отвращение. Однако Мунэмити сделал вид, что это его не так уж трогает, и спросил: