— Что, появились военные Но?
-— Да. Нетрудно себе представить, что это будут довольно странные пьесы. По правде говоря, тех, кто это затевает, больше всего волнует, как бы Но совсем не погиб, если затянется война. К счастью, мы одерживаем великие победы. Победу за победой!
— Война, Мандзабуро,— это не только победы, но и поражения! Это игра!—сказал Мунэмити таким неожиданно резким тоном, что Хирано, поднесший было свою чашечку сакэ к губам, тут же поставил ее на стол.
Мандзабуро ожидал, что Мунэмити начнет бранить новые, военные пьесы Но, и был на седьмом небе от счастья, что грозу пронесло. И вдруг старик обрушился на войну. Уж эта-то тема беседы, казалось бы, не могла и не должна была раздражать его и вызывать в нем гнев. Не столько удивленным, сколько рассеянным и задумчивым взглядом Мандзабуро смотрел сейчас на человека, который был его другом детства, учеником и могущественным покровителем.
Круглое, полное лицо Мандзабуро, в котором всегда было что-то детское в те минуты когда он задумывался, особенно ясно выражало всю его сущность. Безупречно честный, безнадежно ограниченный, всегда одинаковый, ничего, кроме Но, не знающий и не желающий знать, ничего не умеющий и не желающий делать вне театра Но, он был как бы отражением чистого, прекрасного искусства, подобно тому как тихая водная гладь отражает луну.
На Мунэмити благотворно подействовал взгляд Мандзабуро, и он сказал уже значительно мягче:
— Да, да. Как в шахматах или шашках! Игра складывается из побед и поражений, и они определяют исход игры. То же самое и в войне. Рассчитывать на одни только великие победы — великое заблуждение.
— Ох! Ох! — качая головой, вздохнул Мандзабуро. Замечание Мунэмити поразило его.— Да может ли это быть, чтобы японская армия потерпела поражение?—вымолвил он наконец.
— Лучше, чтобы этого не случилось. Но если продолжить то же сравнение, то в шахматах и шашках дело обстоит значительно проще. Там играющих только двое. Не то в войне. Здесь в зависимости от обстоятельств возможно присоединение все новых и новых партнеров. Нужно смотреть правде в глаза и быть готовым к самым суровым последствиям войны.
Мунэмити был уверен, что дело, затеянное в Китае,— это спичка, брошенная в пороховой погреб. Англо-американский блок вряд ли намерен отказаться от своих интересов и привилегий в Азии, а ось Германия — Италия, несомненно, тоже вступит в борьбу с этим блоком за мировое первенство, и тогда мировой взрыв станет неизбежен.
Пытаться втолковать актеру Но эту истину, очевидную для всех трезво мыслящих и умных людей, было то же самое, что делать своим партнером на сцене «мицукэбасира» — столб, подпирающий навес.
Мунэмити не обманывался насчет своего друга, да и сам Мандзабуро вряд ли настроен был слушать столь мудреные и докучливые разъяснения. Однако пример с шашками и шахматами был наглядным. Значит, война — это не только победы? Значит, возможны и поражения? Слова Мунэмити показались ему страшными, он был перепуган, и его легкое, приятное опьянение сразу прошло. Пусть даже Япония в конце концов и победит (в этом он не сомневался), но раз предстоят и поражения, то война скоро не кончится. И главное—.что будет потом, какая жизнь наступит после войны? На душе становилось все тревожнее. Мандзабуро вспомнил слышанные еще в детстве рассказы своего отца Минору о невероятно тяжелых испытаниях, выпавших на долю актеров в эпоху мэйдзийской революции, и заговорил о них. Крушение правительства Токугава, считавшего Но государственным театром и субсидировавшего его, привело к тому, что все актерские дома, начиная с дома Кандзэ, который был учителем танцев самого сёгуна, и кончая домами Компару, Хосё, Конго и Кита, лишились казенного содержания.
В тяжелом положении оказались не только актеры. Разорение и упадок стали уделом самураев во всех кланах. Но актеры бедствовали больше всех. В повседневной, практической жизни это были люди беспомощные. Они умели только петь и танцевать. Когда им перестали за это платить, они очутились на грани нищеты. Знаменитые артисты начали делать зубочистки и оклеивать веера, чтобы их семьи не умерли с голоду. На улицах по вечерам с лотков распродавались театральные костюмы, которыми полны были актерские сундуки. Лучшие вещи предлагались за какие-нибудь двадцать иен, но никто на них и смотреть не желал. Покойный ныне Минору, отец Мандзабуро, не растерялся и не отступил перед трудностями. Он с неослабной энергией продолжал преданно служить искусству, которому посвятил себя, и считал своим первейшим долгом сохранить и продолжить славные традиции театра Но. И именно ему принадлежит заслуга создания славной школы Умэвака. Продолжая главную линию школы Кандзэ, он обогатил ее мастерство, внеся в него много нового и оригинального и выработав свой особый стиль. Когда в те трудные годы он начинал представления, у него не было даже театрального занавеса. И вместо традиционного пятицветного — голубого с желтым, красным, белым и черным —занавеса из узорчатого шелка с блестками ему пришлось сшить какую-то жалкую тряпку из фуросики. Пять-шесть человек своих домашних — вот кто были тогда его первые зрители...