— Да, но ведь господин Инао уже получил свою долю имущества при женитьбе. А что касается остального, то разве на случай внезапной кончины не решено уже все заранее?
— Решено-то решено, но Кунихико говорил, что не все решено. Он считал, что нужно быть ротозеем и последним дураком, чтобы в такой момент уехать в Европу. Но не подумайте, что только Кунихико так относится к отцу. Его старший братец ничуть не лучше. Тот все время скулит, что особняк, в котором он живет, настоящая дыра, а самого оттуда и дымом не выкуришь. А почему? Потому что особняк его рядом с домом отца и в случае внезапной его смерти он хочет прибежать первым. А вообще-то он ненавидит отца. Будучи его сыном от содержанки, он с детских лет относится с неприязнью и недоверием к отцу и страшно ревнует его к Кунихико. А тут еще зависть его мучает. Вот,например, в первый же раз, когда мы пригласили его вместе с женой к нам сюда... Фу! Вспоминать даже противно! — передернулась Тацуэ, брезгливо оттопырив нижнюю губу.
Едва старший брат Кунихико переступил порог их дома, как тут же сказал: «Ну, конечно! Так я и думал, это не то что наша лачуга!» Потом, ахая и удивляясь, стал осматривать и чуть ли не щупал руками каждую вещь в доме. Заглянул в сервант, где хранится столовое серебро,— наверно хотел проверить,, не надули ли его. И вдруг заявил: «Вот видите, а мне этого не дали!»
— Если бы с ним не было несчастной невестки, которой помыкает даже их экономка — этакая продувная бестия,— я бы выгнала его вон,— говорила Тацуэ.— И этот тип уверяет, что не может покинуть старика, а потому вынужден жить в своем старом доме. Он твердит это без конца. Но это вранье! Он держится за свою нору только для того, чтобы в случае несчастья иметь возможность первым прибежать в дом отца, обшарить там каждый угол и утащить все, что удастся, пока не придут другие. И все это отлично знают.
— Если тут есть хоть доля истины, и то все это ужасно,— тяжело вздохнул Сёдзо, скрестив руки на груди.
— Вы находите?—горько усмехнулась Тацуэ.— А я нет. Иначе бы мне пришлось нюхать кокаин и я бы дня не могла без него прожить,— вдруг выпалила она. И поспешно продолжала:—А главное, Сёдзо, что ведь все это я заранее предвидела. Я не могу пожаловаться, что кто-то меня обманул. Пусть Кунихико несколько лучше своего братца, но разница между ними не такая уж большая. И я это знала. Я прекрасно знала, что он за человек. И все-таки вышла за него замуж. На кого же мне теперь пенять?! Того, что я вам сейчас сказала, я никому еще не говорила.
— Что же, очень разумно,— заметил Сёдзо.
— Во всяком случае я бы не хотела, чтобы о моем муже злословили. Это было бы для меня невыносимо. Вам я тоже сегодня наболтала лишнего. И жалею, что так вышло,— резко проговорила Тацуэ и снова опустила глаза.
Действительно ли она жалела об этом или в глазах ее светилось нечто такое, что ей хотелось скрыть от Сёдзо? Трудно сказать. Но когда она через несколько секунд взглянула на него, в них горели задорные искорки. Все это произошло так же мгновенно, как смена декораций на затемненной сцене, и снова она оживленно заговорила:
— Уж если я не могу долго пробыть в Европе, то постараюсь объездить как можно больше стран. Начну, конечно, с Италии. Приказано в первую очередь добиться аудиенции у Муссолини. Сейчас кто бы из японцев ни попал в Рим, он прежде всего стремится припасть к стопам Муссолини. Говорят, что наше посольство там просто не знает, что и делать. Конечно, будет неприятно, если и про нас начнут говорить: «Опять нам провинциалы свалились на голову!» Впрочем, все равно! Если мне и придется предстать перед Муссолини, я не стану перед ним заискивать. Будь он трижды гений, мне с ним дружбы не водить и денег взаймы я у него просить не собираюсь.
— Тем не менее отныне вас будут причислять к друзьям Италии. Италофилы! Что ж, это, возможно звучит не хуже, чем столь преуспевающие сейчас «германофилы»,— усмехнулся Сёдзо.
— За меня можете быть спокойны! Единственное, чего я хочу,— это воспользоваться удобным случаем и получить представление об одном из тех людей, о которых во всем мире без конца пишут в газетах и каждый день назойливо кричат по радио. Хочу посмотреть, какое у него лицо, послушать, что он говорит. Для меня это то же, что осмотр египетских пирамид. И интерес к нему такой же, как к пирамидам. Если бы Муссолини пришелся мне по душе, возможно, я и вправду стала бы другом Италии. Но боюсь, что я вернусь еще большей ее противницей. Не более нежные чувства у меня и к остальным нашим милым друзьям, в том числе и к Германии, от которой сейчас все без ума. Да и к Англии, и к Франции у меня такое же отношение. Вот только никак не могу решить: возвращаться ли домой через Америку или через Россию. Я ведь упрямая и ничему не верю, пока не увижу своими глазами. Поэтому мне бы очень хотелось посмотреть Советскую Россию. Страна, о которой левые говорят, что это рай, а правые — что это хуже ада! Посмотреть хоть, какая она, уловить хотя бы ее общий облик — меня это интересует не меньше, чем поглазеть на Муссолини. Но и в Америку меня тянет. Вот вы бы, наверно, решили этот вопрос не задумываясь? Не правда ли?