Не отвечая прямо, Сёдзо лишь сказал, что заезжать в Россию с намерением посмотреть на нее, как на некое диковинное зрелище, не то рай, не то ад,— затея пустая.
В дверь легонько постучали, вошла горничная и доложила, что хозяин вернулся. Сёдзо был рад, что этот разговор невольно прекращался; серьезно беседовать на такую тему с Тацуэ ему не хотелось.
Через несколько минут в комнату размашистым шагом вошел Кунихико. Он, видно, вернулся с какого-то приема. На нем были брюки в полоску и визитка, прекрасно сидевшая на его высокой, статной, широкоплечей фигуре.
Тацуэ не поднялась ему навстречу, только приветливо сказала:
— О, вы вернулись даже раньше, чем обещали! Я очень рада.
— И я... А, привет! — тоном радушного хозяина поздоровался он с Сёдзо.— Не темновато ли? — спросил он, обращаясь как бы к самому себе, и повернул выключатель. Яркий свет залил комнату, и сразу же заблестели золотые нити на вышитых диванных подушках. Кунихико сел.
Было начало весны, день заметно прибавился, и на улице еще было светло. А Тацуэ вообще любила, когда в полумраке комнаты видны красные отблески огня в камине. Кунихико это знал и все же включил свет. Возможно, он сделал это инстинктивно, ведь всякому мужчине было бы неприятно застать в неосвещенной комнате свою жену оживленно беседующей с молодым человеком. Как бы Кунихико ни доверял Тацуэ, какое-то неприятное чувство, должно быть, возникло и у него. Но это не была ревность. Впрочем, после женитьбы Кунихико стал таким ревнивым, каким не был во время сватовства. Тацуэ иногда, смеясь, говорила ему: «А я и не подозревала, что вы такой ревнивец!» При их отношениях ревность Кунихико свидетельствовала о ее победе. Однако Сёдзо не вызывал у него никаких подозрений. Он был убежден, что друг детства его жены относится к ней, как к младшей сестре, и что она тоже никаких нежных чувств к нему не питает. Поэтому с Сёдзо он держался вполне дружелюбно. Иначе Сёдзо и сам перестал бы у них бывать.
Кунихико спросил гостя, правда лишь из приличия, как у него идут дела в библиотеке. Сёдзо в свою очередь поинтересовался, решено ли уже, каким пароходом они поедут.
— Да,— ответил Кунихико,— едем на «Асама-мару». Отплывает он двадцать пятого числа — несколько раньше, чем предполагалось.
— Значит, до отъезда осталось меньше недели?
— Да. И узнали мы об этом только вчера. Все так неожиданно! — вставила Тацуэ и, поднявшись, подошла к камину, чтобы подбросить угля. Затем села не в кресло, а рядом с мужем на диване и одернула на коленях свое светло-коричневое платье.
— А подарок будет готов? — спросила она Кунихико.
Речь шла о золоченой ширме, которую делегация должна была отвезти в дар Муссолини. Знаменитому художнику — мастеру больших полотен и члену жюри выставки императорской Академии художеств было поручено расписать эту ширму с двух сторон. На ней должна быть изображена гора Фудзи и цветущая дикая вишня.
— Все сделано, осталось только изготовить футляр.
-— А я так надеялась, что не успеют!
— Странное желание! Почему это?
— Я не знаю, куда эту штуку придется доставлять — в Венецианский дворец или в какое-нибудь другое место, но тащить такую махину — удовольствие небольшое! Наверно, культурной делегацией будет эта ширма, а мы при ней — ее свитой. Определенно!
Тацуэ состроила такую забавную гримасу, что Кунихико и Сёдзо невольно засмеялись. Сама она даже не улыбнулась.
— Эту нашу дурацкую манеру,— сказала она,— непременно нести подарок, когда идешь в гости — вовсе не обязательно распространять на наши международные знакомства. Чтобы засвидетельствовать свое почтение, люди отправляются в путь, который продлится целых тридцать дней. Разве это недостаточное доказательство дружбы и внимания? Нет, изволь еще во что бы то ни стало везти какой-нибудь подарок. Правда, золотая ширма, может быть, и лучше, чем хаори и хакама, преподнесенные Гитлеру. Но все равно. Мы — как те бабушки, которые из деревень приезжают к родственникам в Токио и тащат на себе мешочки с гречневой мукой и миллион узелков с лепешками, травами, кореньями и прочими деревенскими гостинцами. Все эти подарки — медвежья услуга. Лучше ехать без вся-«Роща ранней весной» Писарро. Сидевшая на золотистокрасном диване молодая чета вполне гармонировала с окружающей обстановкой. Казалось, Кунихико и Тацуэ очень подходят друг к другу. И уж никак нельзя было сказать, что совсем не такой муж нужен был бы Тацуэ. Да и она — самая подходящая жена для Кунихико. Сзади на платье у нее расстегнулась пуговица, которую сама она не могла застегнуть. С серьезным видом она попросила мужа помочь ей и повернулась к нему спиной. На лице ее не было ни следа того отвращения, ни тени той горечи, которые полчаса тому назад заметил Сёдзо. Он не забыл и вызова, брошенного ему Тацуэ в тот день, когда он впервые пришел в ее новый дом. «Разве счастье только в материальном благополучии?» — сказала она тогда. И он не верил, что это были пустые слова, сказанные просто так, своеобразная реакция, свойственная иногда молоденьким женщинам, вполне довольным своим замужеством. Вернее, он лучше, чем кто-либо другой, знал, что это не так. Хотя Тацуэ сама выбрала себе мужа и выбор этот вполне оправдан, он был уверен, что живется ей совсем не сладко. «И все-таки муж и жена — странные существа»,— усмехнулся про себя Сёдзо, словно ему впервые пришла в голову эта мысль.