— Что ж, по существу эта война ведется в интересах военных фабрикантов, они наживаются на ней,— сказал Сёдзо.
С дядей можно было вести такой разговор. Нужно было только избегать таких выражений, как «капиталистический строй», и не говорить о пролетариате как о жертве этого строя.
— С известной точки зрения, возможно, это и так,— ответил дядя, улыбаясь.— Фабриканты оружия наживаются, а другие мучаются завистью: видит око, да зуб неймет! Короче говоря, даже Киити и тот потерял покой. «Люди,— говорит,— наживают бешеные деньги, а я в это время сижу и в носу ковыряю. Дедовская торговля сакэ — это сейчас не занятие. Больше я не в силах терпеть!» Я его недавно пробовал урезонить. Погоди, говорю, не кипятись, не пори горячку. Война — это мировая лихорадка. Кончится ли она для нас победой или поражением — вечно длиться это не будет. Еще год-другой — и кончится. А что потом? Даже крупным военнопромышленникам туго придется. А твое дело спокойное, надежное. Пока японцы не перестали отказываться от рюмочки сакэ, ты можешь себе и в ус не дуть.
— Да в войну дела и в магазине идут, кажется, не так уж плохо! Провожают на фронт — пьют, наши бьют — пьют, наших бьют — тоже пьют! Чего еще надо!—усмехнулся Сёдзо.
— Так-то оно так,— задумчиво произнес дядя и постучал трубкой о край бамбуковой пепельницы.— Но все-таки пуль выпускается больше, чем выпивается рюмок сакэ, и на сакэ особенно не наживешься, как бы ты в него ни подливал водичку. Так что по-своему Киити, может быть, и прав.
Сочувственный тон дяди несколько удивил Сёдзо. «До чего же глубокие корни пустила вражда с Ито! Дядя и тот ею заражен»,— подумал он, но не стал говорить об этом. Он хотел было рассказать дяде о том деле, которое ему надо было сделать до отъезда в Токио, но тут же заколебался: а стоит ли?
Позвали к ужину. Дядя с племянником перешли в столовую. Пол здесь был устлан такими же янтарного цвета циновками из тростника. Плетеные камышовые двери были раскрыты, из долины веяло приятным прохладным ветерком. Посреди комнаты стоял круглый обеденный стол — покрытый красным лаком массивный старинный стол нагасакской работы.
Подали обещанного морского окуня тай с лапшой. С точки зрения кулинарии блюдо это немудреное, но выглядело оно очень красиво. На большой овальной тарелке с широкой синей каймой огромный жареный окунь, вокруг него волнами уложена остуженная лапша, пересыпанная рублеными яйцами, грибами, мелко нарезанной зеленью —-казалось, будто окунь плывет на расцвеченных волнах. Самое главное в приготовлении этого блюда — хорошо сваренная лапша и особый соус, который к ней подается.
Есисуке, будучи человеком больным, ел немного, но был привередлив в еде, и тетушка тщательно следила за тем, чтобы все было вкусно приготовлено и имело аппетитный вид. Лапша сегодня, как и всегда, была сварена отлично — хоть ножом режь, недаром это блюдо считалось коронным номером тетушкиной кухни. Вкусным был и соус из хрена и арроурута. Все это давно было знакомо Сёдзо, вплоть до каймы на тарелке.
— От Тацуэ есть какие-нибудь вести? —спросил вдруг дядя, пока тетушка большими хаси из слоновой кости накладывала ему в миску лапшу.