Получив повестку, Ода решил съездить проститься с Сэцу. На обратном пути с ним и случилось несчастье. Сэцу тут же попыталась связаться с его институтом, но в вечернее время, да еще в самый разгар летних каникул, сразу это не удалось сделать. Все хлопоты, пока он находился в больнице, легли на нее. Сейчас она еле держалась на ногах, осунулась и была страшно бледна — ни кровинки в лице, по которому струился пот. Волосы, собранные в простой узел, растрепались, темные их пряди в беспорядке падали на лоб. Веснушки выступили на носу и щеках, словно кто-то брызнул на них чернилами. Как и Сёдзо, ее удручала сейчас не только смерть друга. Старший брат Оды ни одним словом не поблагодарил ее за все, что она сделала для его брата. Он, видимо, не сомневался, что Сэцу была возлюбленной покойного, и держался с ней холодно и настороженно. Двоюродный брат бросал наглые и подозрительные взгляды на высокую грудь и крутые бедра этой незнакомой ему молодой женщины, скромно одетой в белую блузку и серую юбку. Ситро, заказанное Сёдзо, а также яблоки и виноград, которые догадливая Сэцу захватила с собой в корзиночке, оказались весьма кстати — ведь при любых обстоятельствах необходимо подкрепиться. В чересчур просторном зале буфета сидели люди, которые зашли сюда после кремации своих близких. Все они тоже что-то ели, пили, о чем-то беседовали. Братья Оды сказали, что в этом году большой урожай яблок, и, видно, своего труда не оправдаешь, но в Токио они дороги, да и вообще в столице за что ни возьмись — все денежки стоит. Эти сетования, впрочем, не мешали обоим братьям уписывать фрукты и с жадностью пить ситро, благо угощение было даровое.
Когда вернулись в крематорий, труп Оды уже был сожжен, и прах лежал на той же тележке. Служители в синей форме так же равнодушно, как они вкатили тележку с гробом в печь, извлекли ее оттуда и подали провожавшим урну и лопаточку. Каждый из четырех бросил в урну по горстке праха, а затем служитель сам стал ее наполнять. С характерным шуршаньем, как просеиваемая через сито мука, падал в урну прах. Урна была наполнена до краев — с трудом закрывалась крышка, но на тележке еще оставался пепел.
Когда служитель закончил свое дело и вопросительно взглянул на провожавших (остальное выбросить, что ли?), Сэцу сказала:
— Если можно, я хотела бы это взять.
— Правильно, и я тоже хотел бы...— присоединился к ней Сёдзо.
Оба присели на корточки возле тележки и подобрали весь пепел. Чистый и белый, как ракушки на морском берегу, он еще не совсем остыл, тепло ощущалось через папиросную бумагу, в которую его завернули, и Сёдзо казалось, будто это тепло исходит от тела Оды. Итак, все кончено. Служитель вложил урну в ящичек, обернул его в коричневатую бумагу, аккуратно перевязал шпагатом, а затем завернул еще в белую ткань. Делал он это с привычной быстротой и ловкостью, как приказчик в универмаге упаковывает проданную вещь. Наконец старший брат Оды принял сверток и держал его в руках с недовольным видом человека, которого заставили совершить какую-то ненужную ему покупку. Затем оба брата заспешили к выходу, собираясь ехать прямо на вокзал. Сёдзо и Сэцу проводили их до ближайшей станции электрички.
— Бедный Ода! — это была единственная фраза, которую Сёдзо произнес, когда те уехали. Этим было все сказано. Сэцу промолчала.
Миновав палисадник у трамвайной станции, Сёдзо и Сэцу увидели маленькое кафе и не раздумывая сразу вошли туда, словно договорились об этом заранее. В кафе было пусто.
— Вы, наверно, устали? — спросил Сёдзо, бросая свою соломенную шляпу на ближайший столик.
— Думаю, вы больше устали, ведь вы прямо с Кюсю,— ответила Сэцу, садясь напротив Сёдзо и бережно поставив на соседний стул свою корзиночку, в которой лежал теперь сверточек с прахом Оды.
— Оказывается, уже второй час. Давайте поедим бутербродов. Я хотел бы и пива выпить, вы разрешите? — спросил Сёдзо.
— Пожалуйста, пейте на здоровье!
— Эй, послушайте!..
Подошла единственная в кафе официантка и с сонным видом приняла заказ. В такой знойный день очень хотелось пить, и Сёдзо был приятно удивлен, когда официантка принесла только что вынутую из холодильника, запотевшую бутылку пива.
Сэцу разрешила налить ей немного пива, но не притронулась к нему. Сёдзо выпил два стакана подряд. Утолив наконец жажду, он приободрился.
— Послушайте, Сэттян,— сказал он,— смерть Оды не самоубийство?
-— Почему вы спрашиваете? Разве...
— Я просто пытаюсь представить себе, как могло это произойти. Ода и самоубийство — это несовместимо. Это никак не вяжется ни с его обликом, ни с его характером, ни с чем. А вместе с тем вполне возможно, что для него самого именно такой конец был наиболее желателен. Ведь он был все равно что приговорен к смерти. Съездить к вам проститься, а на обратном пути, помахав вам на прощанье рукой (ведь вы его провожали), свалиться с платформы и попасть под колеса электрички — что ж, может быть, для него это было лучше, чем что-либо другое. Как вы думаете?