Сэцу поняла намек, веснушки на ее щеках сделались темно-коричневыми, но она спокойно сказала, что картина, нарисованная Сёдзо, смахивает на сюжет бульварного романа.
— Ода-сан и в день прощанья говорил мне, что он нужен институту, что за него будут хлопотать и, вероятно, отзовут из армии.
— А разве такие случаи были?
— Были. В университете, например, мобилизовали ассистента с кафедры гидродинамики. Он работал над темой, которой никто больше не занимался. Пока в университете мешкали, его успели отправить в Маньчжурию. Но тут университетское начальство спохватилось, стало хлопотать, и его вернули.
— Да... А вот если бы Ода не отказался поехать в Пекин, его не взяли бы в армию,— заметил Сёдзо.
Ода знал это и все-таки не хотел расстаться с Токио. Догадывалась ли она, почему?
Однако Сёдзо не задал ей этого вопроса и, словно отогнав свои сомнения, выпил залпом третий стакан пива.
— Ну, а как он выглядел, когда приезжал к вам прощаться?— спросил он.— Очень унывал?
— Нет, не очень. Когда он приехал ко мне в больницу, я как раз купала младенцев. Ему пришлось подождать минут тридцать-сорок. Освободившись, я поспешила в приемную. Он ожидал меня там. Застенчиво улыбаясь, неожиданно предложил отправиться куда-нибудь поужинать. Сказал, что должен сообщить мне важную новость. Я спросила — какую новость, а он ответил, что получил мобилизационную повестку и едет на родину призываться. Я была ошеломлена и растерялась, вероятно, больше, чем он.
Взяв бутерброд с тарелки, Сэцу продолжала рассказ. У одной из рожениц в тот вечер поднялась температура. При обычных обстоятельствах Сэцу не могла бы уйти из больницы. Но тут старшая сестра отпустила ее, и они с Одой ушли. Направились в ресторанчик на привокзальной улице. Там Ода заказал три европейских блюда, бутылку пива. Он казался очень веселым, оживленным, слегка раскраснелся. Он как будто и забыл про то, что через два часа должен уехать из Токио туда, где его ожидала страшная участь. Он рассказал об ассистенте кафедры гидродинамики, которого вернули из армии. Очень радовался, что ему удалось пристроить свои личинки в филиал института, где за ними присмотрят.
Сказал еще, что виноват перед товарищами: они хотели устроить ему проводы где-нибудь близ вокзала в Уэно, оттуда он мог отправиться прямо на поезд. Но он отказался, заявив, что у него нет ни одной свободной минуты. «Из-за этих проводов я бы не мог проститься с вами»,— объяснил он, глядя на нее с какой-то особенно светлой улыбкой.. Но об этом Сэцу не захотела рассказывать.
— Гидродинамика — это важная наука,— сказал Сёдзо, — но вряд ли военные так уж интересуются вредителями растений, которых изучал Ода. Думаю, что про того ассистента он говорил для собственного, а главное — для вашего успокоения. Не то он, вероятно, рассказал бы, как горько ему бросать свою работу. Вам не показалось, что он чего-то не договаривает?
— Нет.
— А о чем он обычно говорил, когда бывал у вас?
— Пожалуй, больше всего о своих личинках,— ответила Сэцу, чуть заметно улыбаясь.— Вы ведь, наверно, знаете, как он их называл?
— Да, он называл их детками, доченьками, когда исследования шли успешно, а если дело не ладилось, честил их разбойницами, негодяйками.
Рассказывая Сэцу о своих подопытных личинках, Ода жаловался, что они ему доставляют много хлопот, и каждый раз приглашал ее побывать у него в лаборатории. Обещал угостить ее превосходным обедом, который одобрил бы даже Сёдзо, и показать ей интереснейшие графики.
— Когда Ода-сан хотел чем-нибудь похвастать, что случалось с ним очень редко, он непременно говорил о своих кулинарных способностях и о своих графиках,— сказала Сэцу.
— Обеды у него действительно были лучше этих бутербродов,— улыбнулся Сёдзо, как бы заражаясь улыбкой Сэцу.— Графики же в его лаборатории — это бесчисленное множество точек и линий, ничего занимательного, в общем то же самое, что кривые температуры ваших больных. Но для Оды они были краше наилучших картин, настоящими шедеврами. Он меня всегда спрашивал: «Ну что, нравится?» И я не знал, что отвечать.
— Как я сейчас жалею, что ни разу не побывала у него в лаборатории!—сказала Сэцу.— И зачем я в тот вечер не проводила его до самого вагона! Но я беспокоилась за свою больную и спешила вернуться.