Гостья помешала ей отдохнуть днем, а это вошло у Тацуэ в привычку со времени поездки за границу. После ужина она собиралась провести вечер в одной компании, где она была душой общества. А сейчас следует немного поспать. Тогда, наверно, сразу все пройдет...
Из окна открывался вид на Асамаяму. Гора была затянута фиолетовыми тучами, струйки дыма над кратером вечерняя заря окрашивала в розовый цвет, и он напоминал цветок на дамской шляпе. Но Тацуэ и не взглянула на красивое зрелище. Задернув занавески, со свистом скользнувшие по металлическому пруту, она сразу легла в постель. Кунихико, который должен был сегодня приехать, сказал по телефону, что не может этого сделать. Слушая его, она лишь два раза произнесла «да», а потом заявила, что ему вовсе нет нужды извиняться, и повесила трубку, желая показать, что не особенно и ждала его. Правда, форель, которой она хотела было угостить сегодня Мацуко, приготовлена была для него, по заказу Умэ рыбу доставили из Косэ... На прошлой неделе он тоже не показывался. У него был отличный предлог: он теперь занимал важный пост в отцовском концерне тяжелой промышлен-ности, а предприятия концерна в связи с новой ситуацией были завалены заказами, и он всегда мог сослаться на то, что дела не позволяют ему вырваться на дачу. Однако, чтобы попасть в Каруидзава, ему отнюдь не нужно было тащиться в поезде. Стоило ему захотеть — и новая машина в его коллекции автомобилей — роскошный даймлер, которым он очень гордился и на котором разъезжал и по делам и на банкеты, и днем и в ночную пору,— быстро доставил бы его в Каруидзава.
Но Кунихико все не приезжал, дома его тоже не было. Однако Тацуэ не хотела ломать себе голову над загадочными его исчезновениями и мучиться ревностью, как обычно мучаются в подобных случаях жены. Раз ему хочется, пусть бывает где угодно. Собственно говоря, он стал пропадать из дому еще до их поездки за границу. Так же безошибочно, как падение стрелки барометра возвещает», дождь, эти отлучки указывали на вторжение в их жизнь тех перемен, которые после свадьбы более или менее скоро наступают в отношениях любой супружеской пары< Только и всего. Тацуэ даже в медовый месяц не была убеждена, что Кунихико будет ей верен. Да если оглянуться назад, то, пожалуй, и она ведь ни разу не испытала к нему настоящего чувства. И все же они могли считаться хорошей, дружной четой. Как Тацуэ сказала однажды Сёдзо, у нее никогда не бывало ссор с мужем. К тому же Кунихико отличался ловкостью, схожей с мастерством настройщика роялей, знающего, где нужно нажать, где потрогать и где подкрутить, чтобы струны доверенного ему музыкального инструмента зазвучали стройно и мелодично. Если супружескую любовь можно мерить страстными ласками, то они, пожалуй, были довольно счастливой парой — так все вокруг и считали. Но получив вознаграждение и выйдя за ворота, настройщик больше не думает о музыкальном инструменте, который настраивал. Даже и тут у Кунихико было сходство с настройщиком. В последнее время он бывал внимателен к жене только на людях, разыгрывая роль любезного и заботливого мужа европейского образца. А наедине обычно был сух и холоден. И лишь в присутствии других он вдруг превращался в совершенно иного человека. Его эгоизм вызывал у Тацуэ недовольство и обиду. Она все еще принимала настройщика за музыканта. Тацуэ тонко все чувствовала, ей не понадобилось много времени, чтобы понять, что эта двойственность — тоже одна из тех странностей, которых немало в супружеской жизни. Выходя замуж, она и сама отнюдь не была одержима страстью, подобной той, которая порождает в музыканте готовность рисковать жизнью ради бережно хранимого им редкого инструмента или наполняет все его существо и во сне и наяву восторгом от разучиваемой мелодии. В самом деле, разве думала она хотя бы накануне свадьбы, что любит Кунихико всем сердцем? Верила ли она его клятвам? Она и сейчас полагала, что красивая любовь, на все лады воспеваемая в стихах и романах,— это метеорит, который яркой звездой проносится в ночном небе, а упав на землю, превращается в кусок черного железа. И любовь эта именно потому и восхищает людей, что она неземная, что на земле ее не существует.
Тацуэ вышла замуж за Кунихико лишь в силу обычая, так же как в силу необходимости люди с наступлением весны перестают кутаться в меха и надевают легкое пальто. И все же она не считала свой выбор неудачным. Этот брак полностью обеспечивал ее материальное благополучие, без которого она не могла бы жить, как не может жить рыба без воды. Уж в этом-то отношении ей нечего жаловаться! Все это верно, но отчего же что-то постоянно точит сердце. Раскаяние? Сомнения? Скука? А может быть, сожаление, что так бесплодно проходит ее молодость? Или возмущение судьбой, которая ее на это обрекла? И да и нет. Но вот если бы ее спросили, не ревнует ли она мужа, который умел ловко скрывать свои грехи и, сколько бы ни менял возлюбленных, еще никогда не попа* дался с поличным, она, вероятно, ответила бы: «Я выше ревности». Чувство собственного достоинства не позволяло Тацуэ подозревать, мучиться и ревновать мужа к любовницам, ставя их таким образом на одну доску с собой. А другой причиной была ревность самого Кунихико. «Что ж, раз он ревнует, я не буду ревновать»,— думала Тацуэ. В этой странной психологии отчасти проявлялся свойственный ей дух противоречия, желание делать все наоборот. Вместе с тем она вовсе не разделяла общепринятого взгляда и не считала, что если Кунихико ревнует ее сильнее, чем в первое время после женитьбы, значит, он стал сильнее любить ее. Нет! Его ревность не столько свидетельствовала о любви к жене, сколько о том, что у него самого много тайн от нее. И чем искуснее он скрывал свои интрижки, тем больше подозревал Тацуэ, полагая, что и ей ничего не стоит тайком завести роман. И в самом деле, если бы Тацуэ захотела, она, возможно, развлекалась бы не хуже Кунихико. Ее молодость, красота, деньги, которые она могла тратить, не скупясь, связи в обществе — все это давало ей свободу. Стоило Тацуэ использовать свои преимущества, и она могла бы вести себя так, как ей вздумается, легко преодолевая и обходя любые преграды. Во время их путешествия по Европе за ней многие ухаживали. Возникали и соблазны и удобные случаи. Правда, с Садзи она все время искусно маневрировала, зорко следя за тем, чтобы их близость не выходила за рамки теплых, почти родственных отношений, но если бы она захотела отомстить мужу, для которого тайные любовные утехи за границей были делом привычным, то и в посольстве, и в концерне, с которым они были связаны, и в торговых фирмах нашлось бы немало подходящих партнеров. Впоследствии она нарочно похвасталась мужу знакомством с одним молодым венгром, принадлежавшим к знаменитому роду Эстерхази; этого молодого человека ей представили в Сен-Морице. Его звали Шандор, он был кудряв и красив, как Аполлон; весеннее солнце в горах покрыло его розовое лицо золотистым загаром, оттенявшим голубые глаза, и, может быть, поэтому они казались особенно большими. Однажды после танцев в отеле, на которые она явилась одетая в великолепное кимоно, он стал за ней увиваться. Потом Тацуэ, оступившись, подвернула себе ногу, и ей пришлось посидеть дома; тогда и он тоже перестал ходить на лыжах. Он устраивался возле нее в холле на диване, на котором она сидела, забившись в угол, говорил ей комплименты и упорно не желал ее покидать. Кунихико в те дни не было с ней — он ненадолго уехал в Женеву. Во время поездки в Европу он попутно должен был выполнить важное поручение, сулившее новые доходы их концерну. Речь шла о секретных переговорах со знаменитой фирмой «Демаг», производившей точные механизмы. Шандор убеждал Тацуэ, что деловая поездка ее мужа — сущая выдумка, только предлог для развлечений, жалел обманутую жену и с присущей молодым балканцам настойчивостью домогался ее любви. Если бы не его манера садиться рядом, вплотную, так что Тацуэ чувствовала тепло его тела, если бы он не падал перед ней на колени, приникая губами к ее рукам, и не проделывал все эти трюки с актерской ловкостью; если бы он не произносил перед ней речей о том, как прояпонски настроена Венгрия и как она восхищается отвагой и доблестью соотечественников Тацуэ; если бы, наконец, не нашептывал ей, как заправский волокита (хотя ему было лишь двадцать три года), циничную поговорку: «Что наружу не вышло — того нет»,— если бы не все это, то, возможно,— думала она еще и сейчас,— у него были бы шансы покорить ее сердце! Уж очень он был красив! В полдень гостиница пустела. Взяв лыжи, обитатели ее исчезали в разных направлениях. В это время каждый здесь мог заниматься чем угодно и где угодно, нисколько не опасаясь посторонних глаз. Если бы Тацуэ вздумала по-настоящему играть с огнем и пополнить свой альбом путевых впечатлений художественными фотографиями живописных и уединенных уголков, Шандор был бы веселым и приятным партнером для таких прогулок. И все осталось бы «шито — крыто», как он говорил. Тем не менее Тацуэ и думать об этом не хотела. Случалось, что она, спасаясь от ухаживаний Шандора, убегала к себе в комнату и запиралась на ключ, и если он стучался к ней, она сидела там, дрожа всем телом, и открывать ему дверь не собиралась.