— Да-а,— с деланным равнодушием протянул Сёдзо.
С тех пор как Тацуэ вышла замуж, он избегал разговаривать с ней на политические темы, Тот день, когда она была в Лойоле, он провел в поезде, направляясь домой на очередной сбор резервистов. Новость он узнал, уже переправившись через Каммонский пролив. Последующие три дня он с утра до вечера, весь в пыли и в грязи, ползал по земле под палящим солнцем, делал перебежки, кричал вместе со всеми «ура» и изнывал от жажды и усталости. Изнурительные физические усилия лишали его тогда способности мыслить, и это несколько смягчало его душевное смятение. Сейчас-то у него по этому вопросу было свое собственное мнение, своя оценка, но таких тем он не хотел касаться. К счастью, и Тацуэ не стала излагать своего взгляда на это событие. Рассказ свой она вела в чисто личном плане,
— Когда вспоминаешь сейчас то утро, кажется, что это было какое-то театральное представление,— рассказывала она, вытирая о салфетку кончики своих красивых пальцев, влажных от сока персиков.— Как всегда, мы завтракали только вдвоем в комнате на втором этаже, выходившей окнами на внутренний дворик. Слышим, от ворот по небольшому подъему катит к подъезду автомобиль. Мы удивились: кто бы это мог заявиться с утра? В это время вошел мальчик-слуга Хуан, подававший нам завтрак, и принес на тарелке вареные яйца; он сказал, что приехал немецкий посол. Мы еще больше удивились. Что могло привести его сюда в такую рань? Пробыл он минут двадцать. Мы услышали, как отъезжает машина, но тут же подкатила другая. Приехал польский посланник — это мы узнали от Садзи в столовой за обедом. Но еще до этого мы прочли в газетах Сообщение о договоре и были изумлены.
— Значит, оба посла приезжали для информации?
— Ну, конечно. Они ведь находились вдалеке от места событий, ничего не знали и вдруг получили из своих стран неожиданные инструкции — вот и примчались, видимо изумленные не меньше нас. Для польского посланника это было просто как гром среди ясного неба. Он ненавидел Россию и был зол на Германию. Он жаловался и говорил, что ничего подобного ему и во сне не могло присниться. Садзи пришлось выразить ему свое глубокое сочувствие. А перед германским послом он вынужден был рассыпаться в любезностях, поздравлять его и высказывать свое одобрение. Слушая Садзи, я лишний раз подумала: ни дипломатом, ни Политическим деятелем нельзя быть, не будучи порядочным Негодяем. Такие уж это профессии,
— Да?
Сёдзо глубоко вздохнул и после некоторой паузы тихим Голосом сказал, что во всяком случае при современной международной обстановке это, видимо, неизбежно,
— О, я вижу, вы очень остепенились,
— Ты о чем?
— Да разве прежний Сёдзо отнесся бы к этому так просто?
Глаза у Тацуэ широко раскрылись, и в них мелькнула выразительная усмешка. Она отлично поняла Сёдзо. Прикрываясь словами «международная обстановка», он уклонился от прямого ответа, не желая сказать, что всю эту ложь и обман он считает неизбежным порождением капитализма. Шестерни капиталистической машины не могут вращаться без взаимного трения. Но Тацуэ не стала дальше преследовать Сёдзо своими вопросами. Легким движением она откинулась на спинку дивана и, заложив ногу на Ногу, обхватила колени руками в кольцах с голубыми камнями. Сбоку, чуть выше ее головы, горели лампы торшера под абажуром в виде глубокого цветочного горшка. Пробиваясь сквозь красный шелк, свет падал лишь на одну сторону ее лица, на котором только что играла улыбка; другая сторона казалась очень бледной. При этом повороте головы особенно выделялись ярко-красные губы и не только подчеркивалась раскосость ее глаз, но искажались все черты лица, как на женских портретах художников-сюрреалистов: казалось, будто у Тацуэ несколько глаз. Она долго молчала, думая о своем, и будь ее гостем не Сёдзо, а кто-нибудь другой, он мог бы счесть это молчание неучтивым. Загадочные уродливые глаза женщин на картинах сюрреалистов как бы говорят о разных чувствах и разных желаниях, обуревающих их обладательниц. В мозгу Тацуэ сейчас тоже переплетались противоречивые мысли. В подобных случаях она в разговоре поступала, как боксер, когда он, получив оглушающий удар, бьет в ответ наобум. Разжав руки, обхватывавшие колено, она неожиданно воскликнула:
— Если бы у нас были деньги, мы бы не сразу вернулись в Японию!
— Странно, неужели и вам пришлось думать о деньгах?
— Ничего странного. Если бы началась еще одна война, из Японии нам ничего не могли бы посылать и мы бы оказались связанными по рукам и ногам. Другое дело, если бы заблаговременно, на всякий случай, у нас был сделан определенный вклад хотя бы в швейцарский банк. Все сообразительные люди так и делали, но Кунихико не решился.