После несчастья с Одой и после того, как Сёдзо получил от Синго дневник вместе с сообщением, что его призвали в армию, в нем произошла какая-то перемена. И в библиотеке он уже работал не с таким воодушевлением, как прежде. В тот день, когда из сумки, которой он так боится, почтальон достанет роковой клочок бумаги, все исследования оборвутся. И все чаще его одолевало сомнение: зачем так ревностно работать, дорожа каждой минутой, зачем попусту тратить время и силы, раз труд свой ему не придется завершить? И работал он теперь без особого энтузиазма, без страстного, восторженного интереса, а всего лишь из чувства долга; его отношение к делу напоминало треснувшее стекло, которое пока еще как-то держится в переплете оконной рамы. Ах, если бы он мог жить, не рассчитывая на деньги Масуи! Но допустим, это было бы возможно. Что тогда? Что бы он делал? Мысль эта приводила его в содрогание. Если бросить работу, будешь с утра до вечера видеть перед собой один кровавый лик войны. Синго решил сам броситься в звериную пасть, это, возможно, имело свои особые причины, но не было ли это прежде всего игрой ва банк, вызовом чудовищу, пристального взгляда которого Синго больше не в силах был вынести? Волосы, едва успевшие отрасти, тонкая ниточка пробора, сжатые, немного припухлые губы; легкая улыбка и по-детски светившиеся глаза. Сёдзо на мгновение представил себе своего друга, и его отчаянный поступок, так не вязавшийся с обликом этого тихого, скромного юноши, сейчас почему-то показался ему вполне естественным. Новый кризис во внешней политике усиливал страх перед кровавой бойней. Не только сами молодые люди, судьба которых, как и судьба Сёдзо, была связана с красной повесткой, но и их родители, молодые жены, девушки, боявшиеся за своих любимых,— никто ни на минуту не мог освободиться от мучительного ожидания беды, и все сейчас трепетали от страха еще больше, чем прежде. Свободны от этого страха были только те люди, которые две недели назад ели и пили за этим столом, определяли на свой лад светлые и мрачные перспективы в судьбах родины и толковали о военных прибылях. Все остальные жили в страхе.
Швырнув в пепельницу даже до половины недокуренную сигарету, как иногда раздражительный учитель швыряет кусочек мела, Сёдзо взглянул на свои ручные часы и, поднимаясь, сказал:
— Скоро десять.
— Уже? Уходите? Посидели бы еще,
— У профессора Имуры рано ложатся спать.
Иногда человеческое тело более выразительно, чем лицо. Когда Сёдзо большими шагами направлялся к двери, вся его фигура, спина и чуть приподнятое левое плечо говорили о решительном нежелании оставаться здесь дольше... Однако предлог для ухода он выдвинул вполне естественный, и движение души, заставившее его внезапно и резко подняться с дивана, осталось скрытым даже от проницательного взгляда Тацуэ.
— Не дать ли карманный фонарик?
— Спасибо, не нужно.
Тацуэ, провожавшая его, подошла к затянутому сеткой окну в коридоре.
— Какая красивая луна! Если бы не должен был приехать сегодня отец, я тоже с удовольствием прошлась бы.
Действительно, была прекрасная лунная ночь. Но в верхних слоях воздуха ветер, видимо, еще не улегся, и оставшиеся кое-где облачка плыли в одном направлении по бледно-синему прозрачному небу. Луна была еще молодая. Золотая с голубоватым отливом и круглая, как пузатый кувшинчик без крышки, она появлялась над краем облаков, словно ее ставили как украшение на полку. Когда же она пряталась за облаком, оно тотчас же начинало светиться жемчужным светом, и пока луна медленно, плавно скользила за ним, на дорогу падала тень, а когда она вдруг выплывала из-за облака, дорога сразу светлела и все начинало блестеть, даже носки ботинок. Но луна пряталась не только за облаками. Она часто скрывалась и за верхушками деревьев. И каждый раз при этом дорога то темнела, то снова светлела.
Засунув руки в карманы брюк, Сёдзо шел по улице, извивавшейся по склону горы Атаго. Стояла глубокая тишина, прохожих почти не встречалось. Лунный свет, то тускневший, то вновь разгоравшийся, как бы придавал направление его мыслям. Сёдзо вспомнил рассказ Тацуэ о дельцах из военно-промышленного концерна, толковавших о светлых и мрачных перспективах для их барышей. Его тогда покоробил их цинизм, и все же это был еще не гнев против них, не нестерпимое отвращение к ним. А тем более — к Тацуэ. Неприязнь, которую он испытал к ней при расставании, постепенно уступала место сомнению: а вправе ли он ее порицать? Он осуждал ее за то, что она беззастенчиво пользуется всеми благами и привилегиями, которые дает богатство, хотя в душе как будто недовольна такой жизнью и по-своему страдает. Но если он готов ее презирать, не должен ли он презирать и самого себя? Ведь средства, на которые он существует, дает ему Масуи в виде своего рода стипендии. А разве капиталы Масуи по своей природе чем-нибудь отличаются от денег финансовой клики Инао? На даче Тацуэ, на ее драгоценностях, автомобилях — пятна крови, они пахнут трупами погибших на войне. Но ведь так же пахнут и те несколько кредиток, что лежат сейчас в его бумажнике. Поскольку он вхож и в дом Масуи и в дом Инао, вполне возможно, что люди причисляют его к их лагерю. А давно ли его изгнали из университета, поставив на нем клеймо «крамольник»! Оно еще не стерлось. «Летучая мышь!» — проговорил он вслух, вытаскивая сигарету, которую нащупал в кармане. Вспыхнувшая спичка на мгновение осветила его лицо, на котором была написана горечь, а когда спичка погасла, в тени деревьев замелькало в такт его шагам красное пятнышко зажженной сигареты.