— Таттян, развяжите, пожалуйста, фуросики (Фуросики — цветной платок, в который завязывают вещи),— сказала она, обернувшись к Тацуэ.
Две толстухи, стоявшие у кровати, совсем загородили больную, и ее стало снова видно лишь после того,, как ушла сестра. Развязав фуросики, Тацуэ достала плетеную корзинку и альбом репродукций картин выдающихся мастеров Запада. Корзинку она передала Мацуко, а с альбомом подошла к Марико.
— Я еще в прошлый раз собиралась тебе это принести, да забыла. Это не утомительно. Можно рассматривать понемногу.
— Спасибо.
— Сначала мороженое! Картинки, девочки, потом! — весело проговорила Мацуко. Стремление угостить человека— самый простой и бесхитростный способ выразить ему свои добрые чувства. Мацуко поистине проявляла тут энтузиазм; потчевать было ее страстью. При этом она, может быть бессознательно, не столько заботилась о том, чтобы доставить удовольствие другому, сколько самой себе: ей нравилось быть любезной и хлебосольной.
После того как Марико разрешили общий стол, Мацуко буквально стала ее закармливать. Ежедневно она приносила ей бисквиты, разные печенья и сладости, компоты, муссы и желе, даже бульоны и супы и прочие изделия своего домашнего повара. Она не успокаивалась до тех пор, пока больная не начинала все это при ней пробовать. Всего приносилось так много, что чуть не девять десятых отдавалось няням, сестрам и сиделкам. И это отнюдь не огорчало Мацуко: ей приятно было прослыть не только общительной и простодушной, но- и чрезвычайно щедрой дамой.
Марико с трудом доедала мороженое, все медленнее двигая серебряной ложечкой по хрустальному блюдцу.
— Больше не хочешь?
— Нет, спасибо.
— Ты совсем ничего не ешь из того, что я тебе приношу,— вздохнула Мацуко, передавая няне поднос с блюдцем.— Правда, мороженое от Фугэцу не такое уж лакомство. При желании наш повар мог бы дома приготовить такое мороженое, что пальчики оближешь. У него ведь золотые руки. Но он невозможный лентяй и упрямец. Твердит, что мороженое полагается только к ужину, и ни за что не хочет делать его по утрам,— громко рассказывала Мацуко, обращаясь к Тацуэ и Сёдзо, сидевшим в креслах. Заметив, что няня собрала какие-то салфетки, по-видимому для того, чтобы отдать их в стирку, она окликнула ее:— Погодите, нянечка! Если вы уходите, возьмите, пожалуйста, это с собой. И уделите часть госпоже... как?., ну, сестре! Как ее фамилия? Вот-вот, госпоже Сэко. Да не мешкайте, ешьте сразу, а то все растает.
Достав из корзинки термос, блестевший серебряной чешуей отделки, Мацуко отдала его няне, и та, рассыпавшись в благодарностях, ушла.
— Сколько раз слышала и никак не могу запомнить фамилию той сестры, что приходила мерить температуру,— засмеялась Мацуко, снова обращаясь к Тацуэ и Сёдзо.
Тацуэ покосилась на Сёдзо, который давно уже вытащил из кармана какой-то журнал и углубился в чтение, и, подавляя усмешку, сказала:
— Зато на все остальное у тетушки великолепная память.
— О нет, дорогая. Вы говорите мне комплименты.
Если бы это было так!.. К сожалению, в последнее время я стала страшно забывчивой. Видно, годы!
Мацуко стукнуло уже сорок, но выглядела она лет на шесть, на семь моложе. Не будь она в этом убеждена, вряд ли она стала бы ссылаться на свои годы. Однако сейчас у нее действительно кое-что выпало из памяти. Она совсем забыла, что здесь не гостиная, а больничная палата, где лежит больная. Впрочем, если бы она и помнила об этом, в ее поведении ничего бы не изменилось.
Поднеся к глазам белую пухлую руку, она взглянула на циферблат своих изящных золотых часиков. Было без пяти двенадцать. Внезапно у нее созрело решение пригласить Тацуэ с Сёдзо отобедать в уютном ресторанчике, который славился своей тонкой кухней. До него рукой подать, убеждала она. От Весенних ворот свернуть к пруду Синобадзу, а там до места — пять минут. Мацуко приглашала весьма радушно. Но Сёдзо, свернув журнал трубкой, сунул его в карман и, встав с кресла, сказал:
— Спасибо, но мне пора домой.
— Ну, не говорите глупостей!—всполошилась Мацуко, решительно загораживая ему дорогу.— В конце концов, где-то вам нужно пообедать! Или вас дома дожидается молодая прелестная жена? Уж не потому ли он так спешит, Таттян? А? — засмеялась Мацуко.
Тацуэ, которая тоже поднялась и стояла, играя своей белой кружевной перчаткой, засмеялась коротким смешком. Она прекрасно знала, что Сёдзо по-мальчишески злится на такого рода шутки. Но ей-то он всегда в таких случаях уступал.
Мацуко взяла с диванчика черный с золотом шелковый шарф, собираясь выйти из палаты и увести с собою молодых людей Но тут, несмотря на свою забывчивость, она все же вспомнила, что нужно еще раз подойти к больной.