По-детски наивная и такая же безрассудно отважная, какими бывают дети, Марико самостоятельно пришла к этому смелому выводу.
Но куда идти? Этого она не знала. Денег у нее не было. В обычное время собственные деньги ей не требовались. Но тетушка обещала, что ежемесячно будет щедро выдавать ей на карманные расходы. В доме отца Мацуко приучали записывать каждую израсходованную копейку. И теперь она учила Марико, что это чрезвычайно полезное правило, однако сама не всегда следовала строгому наставлению, преподанному ей в доме отца-генерала. По своей забывчивости она чаще всего не помнила о своем обещании, поэтому в шкатулочке, хранившейся в ящике письменного стола Марико, не набралось и двухсот иен. Но Марико это не тревожило. Она никогда не нуждалась в деньгах и бесстрашно, но весьма наивно представляла себе жизнь в стесненных обстоятельствах, беспокойство и мучения, которые вызываются безденежьем. Она была уверена, что работа даст ей средства к существованию. Делясь своими думами о будущем со школьной подругой, она говорила, что хочет стать учительницей. Столь странное стремление ошеломило подругу, мечтавшую стать женой блистательного дипломата, но Марико, как бы ни принижали и ни высмеивали перед ней профессию педагога, вовсе не считала ее ничтожной. Начальная школа и маленький домик, беленький козленок и вязы во дворе — вот ее голубой сон, с которым всегда связывались смутные воспоминания об отце и матери.
При создавшемся в Японии положении, когда необходимо было замещать на производстве мужчин, ушедших на фронт, и когда любое здание с трубой, если только это была не баня, по всей стране, в каждом захолустье отводилось под промышленное предприятие, работавшее на армию, женщины становились основной рабочей силой. Матерям и женам, потерявшим на фронте сыновей и мужей, волей-неволей приходилось идти работать вместо них. Однако в окружении Марико таких случаев не было. Иные, правда, с головой уходили в изготовление мешочков с подарками для посылки воинам на фронт; Мацуко тоже была в числе этих благотворительниц, но в последнее время несколько охладела и к этой работе, так же как и к деятельности в Женском союзе национальной обороны. Некоторые дамы иногда усердно и даже с интересом писали письма фронтовикам и с удовольствием читали ответы. Под предлогом концертов для раненых солдат или сбора пожертвований на Красный Крест часто устраивались шумные собрания, и все были довольны своей деятельностью, которой и подобает заниматься в тылу патриотам. Однако, когда в мирное время какая-нибудь из дам их круга пыталась открыть школу или заняться какой-либо иной полезной деятельностью, она обычно становилась предметом насмешек, ее называли синим чулком — настолько чужды были ее стремления людям, которые тягу к самостоятельности и полезному труду считали чуть ли не безнравственностью. Марико не раз наблюдала, как на приемах, особенно там, где присутствовали одни женщины, они пренебрежительно относились к красивой молодой даме лишь потому, что когда-то она служила машинисткой в фирме своего нынешнего мужа. Марико же только и мечтала о том, что она уйдет из дома дяди и будет жить своим трудом. Подобно тому как скрытый в земле источник пробивается из-под скалы, в сознании ее возникали все новые мысли. Она и сама не замечала, что мыслит иначе, чем окружающие; правда, она еще не знала, насколько важен для человеческого общества труд, но она отнюдь не презирала, как ее тетушка и подобные ей дамы, женщин, бывших когда-то машинистками. Она не только не считала зазорным, что ее отец в Америке мыл посуду в ресторанах, исполнял черную работу у садовника, а мать учительствовала в начальной школе, она была убеждена, что новые обстоятельства поставят и ее в ряды людей труда, и она радовалась этому, ведь это будет напоминать жизнь ее отца и матери.