— Не связывайте, пожалуйста, вопрос о нашем браке с деньгами.
Это тоже был заранее обдуманный ответ. Тяжелое, как у бронзовой статуи, лицо Масуи чуть дрогнуло, от крыльев носа к уголкам рта пролегли дугообразные складки. Если то была улыбка, с ней не вязалось безжалостное выражение глаз. Однако это не похоже было на гримасу. Но вот лицо Масуи снова приняло бесстрастное выражение.
— Хотел бы я хоть раз послушать о таком деле, которое можно не связывать с деньгами.
В голосе Масуи не слышалось насмешки, скорее тон был добродушным.— А как же ты жить-то без денег будешь? Из-за прошлых провинностей тебе нелегко устроиться. Странная беспечность!
Напоминание о «провинностях» не было для Сёдзо неожиданностью— они ставились ему на вид при всяком поводе; с ними получалось, как с пятнами на пиджаке, которые хоть и удалены чисткой, но при определенном освещении отчетливо проступают. Сёдзо не смутился.
— Вы, разумеется, правы. И, пожалуй, я не хуже вас знаю, что все в мире в конечном счете связано с деньгами. Отсюда, если хотите, и мои прошлые «провинности». Узнав, какие уродливые формы приняло это владычество денег, я проникся убеждением, что нужно сделать так, чтобы деньги были связаны лишь с тем, с чем они должны быть связаны. Но это старая история. От своих взглядов я отрекся и уже потерял право вести с вами подобный разговор. Но во всяком случае я никогда не задавался вопросом, есть у Марико деньги или нет.
Масуи делал вид, что не слушает Сёдзо. Как будто думая совсем о другом, он задумчиво смотрел в полуоткрытое окно. На угловом столике монотонно гудел вентилятор, и белые бельгийского кружева занавеси на окне то, надуваясь, как парус, выпячивались во двор, залитый жарким сентябрьским солнцем, то опадали в комнату. Масуи следил за движением занавеси, прикусив толстую губу; нижняя челюсть, выдававшаяся от этого еще больше вперед, короткий нос, зоркие, внимательные круглые глаза и весь профиль оправдывали его прозвище «бульдог». Но сейчас лицо его утратило обычное для него решительное выражение — на нем была какая-то растерянность. Сидевший перед ним молодой человек даже и сегодня, когда он должен был бы говорить почтительно, держался совершенно независимо, так же как при их первой беседе. Пожалуй, еще никто не смел так вести себя с Масуи. Не говоря уже о массе людей, работавших в его концерне, зависевших от него или связанных с ним денежными и прочими интересами, даже ученые, профессора, с которыми ему при-хо дилось сталкиваться, и те говорили с ним либо с подчеркнутой внимательностью, либо приниженно, либо почтительно поддакивая. И это всегда вызывало у него лишь чувство презрения. Но спокойная независимость Сёдзо внушала Масуи даже расположение к нему. Выбрав его в мужья, Марико, конечно, поступает не очень благоразумно, но, по-видимому, и не так уж глупо. Былые провинности Сёдзо не пугали его. И не потому, что он верил покаявшимся. Нет, просто он верил в незыблемость капитализма. Однако еще неизвестно, как он бы повел себя, если бы молодой человек был никому не известным пришельцем. Но Сёдзо был его земляк, и Масуи махнул рукой на его крамольное прошлое: нечего старое поминать, решил он про себя. У Масуи, как у преуспевшего выходца из провинции, была большая слабость к родным местам, вот почему и теперь никакие деликатесы не привлекали его так, как простая грубая пища, которую он мальчишкой ел у себя дома. Однако он ничем не выдал своих мыслей и, повернувшись к Сёдзо, спросил:
— А на что же ты думаешь существовать, когда женишься?
— В Токио нам, вероятно, будет трудно прожить, но в провинции, думаю, как-нибудь справимся.
В случае его женитьбы, как разъяснил ему в свое время дядя, брат был обязан выделить ему некоторую долю наследства. Пусть это будет небольшая сумма, но и она им пригодится. Мысль поселиться в провинции возникла не у Сёдзо, а у Марико, это было ее давнишнее желание. Любовь к Сёдзо, вымышленная помолвка с ним, предстоящий брак — все это стало неотделимо от ее желания бежать из Токио, это желание, словно росток из-под земли, пробилось теперь наружу. Сёдзо со стыдом и глубоким раскаянием решил открыть ей всю правду о себе, считая это своим долгом, но Марико не захотела и слушать его исповедь. Не стала она и признаваться ему в любви. Она только сказала, что хотела бы уехать из Токио, что круглый залив, открывающийся в Юки с вершины холма, сливается в ее воображении с детским воспоминанием о голубом сверкающем море, она сказала, что мечтает о работе в школе, о маленьком домике с вязом и двумя белыми козочками на дворе.
Как ни странно, это вполне заменило признание в любви. Сёдзо не хотелось ее разочаровывать, и он не стал ей говорить, что подлинная жизнь на его родине так же далека от ее милой мечты, как городишко Юки от Токио. Вместе с тем ее мысль обосноваться на родине он счел разумной, и прежде всего потому, что сейчас в Японии перед любым человеком, что бы он ни собирался предпринять, сразу возникал кровавый лик войны. Сёдзо думал о том, что до сих пор ему удивительно везло — пока его не призывали, но в один прекрасный день это может внезапно случиться, его заберут в армию, и тогда в Юки Марико будет окружена лаской и заботой больше, чем в Токио. Надеялся он глав-/ ным образом на дядю и тетку, которым написал о своих планах более подробно, чем брату. Возможно, что и сегодняшний вызов к Масуи и разговор с ним объясняются тем, что дядя в свою очередь написал Масуи.